Бурый напиток в стакане источал резкий запах алкоголя. Похоже, его готовили лишь с одной целью, напоить человека до беспамятства. Достаточно было трёх-четырёх стаканов, чтобы даже самые стойкие перед выпивкой не смогли устоять.

[В самый раз.]

С кривой усмешкой Эдвин сделал глоток. Обжигающее тепло прокатилось по горлу, оставляя после себя жгучее покалывание. Раньше он избегал этого ощущения, алкоголь казался ему неприятным. А теперь пил почти каждый день, только так он мог хотя бы ненадолго забыться. Без этого он уже не мог сомкнуть глаз.

Тёплая волна разлилась по телу, и Эдвин опустил взгляд. Он знал, что всё глубже погружается в самоуничтожение. [Но было ли это важно?] Если бы ради избавления от боли в его истерзанном сердце пришлось пожертвовать конечностью. Он бы не задумываясь согласился.

***

Небольшая хижина на вершине круглого холма.

Девочка с зелёными глазами и веснушками.

Юбка, великоватая на размер, трепещет на ветру.

Красные башмачки, сбивающиеся на каждом шагу.

Неожиданно женщина начала напевать брату песню. Голос её стал тише — видимо, она не хотела, чтобы её услышали посторонние. Но у Эдвина был слух острее, чем у большинства, поэтому он прекрасно разобрал слова.

Иди, иди, иди ко мне,

Твой цветок так прекрасен.

Но пусть цветы увядают со временем

Моё золото вечно хранит свой свет.

Простая, незатейливая мелодия. Спокойная и размеренная, словно колыбельная. И всё же он продолжал слушать.

Женщина пела без инструментов, да ещё и в шумной таверне, но почему-то это ничуть не раздражало. Напротив, он словно утопал в её голосе.

Тепло разливалось по телу, веки наливались тяжестью. Буря внутри него, свирепствовавшая, как шторм в море, утихала.

На какое-то мгновение он почувствовал, будто оторвался от этой реальности, полной боли. Его мысли невольно устремились в прошлое, возвращаясь к моментам, которые уже давно канули в лету.

[Эдвин.]

Там была женщина.

[Нам скучно. Может, спеть весёлую песню?]

Словно её песни были панацеей от всех бед, она весело напевала, когда ей вздумается, с глуповатой улыбкой на губах.

Эдвин закрыл глаза.

[Пусть это не кончается.]

Он хотел, чтобы незнакомка продолжала петь.

Для него, тонущего в бесконечном мраке одиночества, это было крохотным, но таким сладким утешением.

***

Вот почему он не выдержал. Почему отреагировал гораздо резче, чем обычно, когда очередной пьяница устроил шумную сцену.

Он забыл, что должен оставаться в тени, и позволил себе вспышку ярости.

В мгновение ока он опрокинул стул и метнул на мужчину убийственный взгляд.

Лионелли и Теодор, сидевшие рядом, переглянулись, их по-настоящему удивила такая резкая перемена. В таверне воцарилась тишина, на Эдвина уставились десятки глаз, но ему было всё равно.

Будь на мгновение хуже. Он бы выхватил меч и обезглавил этого пьянчугу.

«Вы…совсем на себя не похожи, лорд.» — произнесла Лионелли, внимательно вглядываясь в его лицо.

Она была озадачена, впервые она видела его не холодным и бесстрастным, а…таким.

Эдвин не стал оправдываться. Он и сам не до конца понимал, что с ним только что произошло.

«Уходите, лорд.» — спокойно сказала Лионелли. «Я расплачусь и догоню вас.»

Он кивнул и, не проронив больше ни слова, покинул таверну.

Грязное и шумное окружение. Будто ничего и не случилось. И всё же страх в воздухе был почти осязаем. Эдвин знал, что причиной тому был он.

«Сестра! Сестра Сьела!»

Услышав встревоженный голос мальчика, он на мгновение замер. В его голосе звучало что-то тревожное, что-то не так. Эдвин повернул голову и увидел, как брат и сестра разговаривали.

[Сьела.]

[Редкое имя.] Его взгляд невольно задержался на женщине. Левша — её кружка стояла слева, ближе к той руке, которой она пила.

«Просто задумалась.» — тихо произнесла она. «Но больше не буду.»

Женщина, что совсем недавно пела, выглядела немного растерянной, будто чувствовала вину перед младшим братом.

Эдвин какое-то время неподвижно смотрел на неё. В его сознании её силуэт начал накладываться на образ другого человека. Глаза потемнели.

[Это было странно.] Женщина перед ним почти ничем не напоминала ту, о ком он думал. Голос, имя, даже то, что она левша, всё было другим.

Но почему-то она всё же напоминала ему Хариетту.

[Хариетта...дороже всего на свете.]

Но вместе с этой ценностью шёл страх. Страх быть отвергнутым. Именно он сковывал Эдвина, заставлял молчать, даже когда сердце разрывалось от желания признаться.

Трусливый идиот.

Таков он и был.

Дни, когда он ощущал себя самым несчастным человеком на земле…Кто бы мог подумать, что он будет так тосковать по ним.

«Ладно, какую песню ты хочешь услышать?» — спросила женщина, стараясь загладить свою вину перед надутым братом.

Эдвин вновь сделал шаг.

Он хотел задержаться. Хотел ещё немного послушать, как она поёт.

Но он подавил это желание.

[Воспоминания…Что толку раз за разом возвращаться к ним? Прошлое остаётся прошлым.] Всё, что у него есть, это жестокая реальность, в которой он вынужден существовать.

Он уже почти дотронулся до дверной ручки, когда вдруг…

Ланс. Тем летом мы высекли наш секрет.

Под клёном в лесу, где никто не найдёт.

День был таким ослепительно ярким.

Шутливая клятва, запечатлённая там.

За спиной раздался тихий голос, напевающий знакомую мелодию.

Эдвин замер, так и не успев выйти.

[Эта песня…?]

Сердце сжалось.

Будто кто-то тяжёлым металлическим прутом ударил его по затылку.