[Поэтому я и просила не приходить.]

— Говорят, вы исчезнете.

[…]

— Если и дальше будете упрямиться, исчезновение неизбежно.

[Я знаю.]

— Вы знаете и всё равно продолжаете?

[Я ничего не могу с собой поделать.]

Словно уже заранее всё знала от жнеца Хавела, старушка-директор лишь мягко улыбнулась, услышав слово «исчезновение».

[Но я этим детям нужна.]

— Что может сделать мёртвый человек?

[…]

— Присматривать за ними какое-то время?

[Я…]

— Это важнее, чем исчезнуть?

Камилла цокнула языком.

— Учителя, что здесь работают, вполне справятся. Вы сами их выбрали и доверили им это дело — настолько вы им не доверяете?

Из уст старушки-директора вырвался глубокий вздох.

[Мне тревожно.]

— Из-за чего?

Взгляд старушки обратился в сторону главного здания.

[Из-за моего сына.]

— Что?

— Я сказал, сократить расходы на питание.

Сын покойного директора, недавно вступивший в должность, был мужчиной в возрасте чуть за тридцать. Первое, что он сделал, став директором приюта, — собрал все бухгалтерские книги и лично их проверил. И сегодня он вызвал всех работников приюта, чтобы отдать указания.

— И не только питание.

Он взял одну из стопки книг, заваливших стол, и неодобрительно покачал головой.

— Слишком много лишних трат.

Затем он швырнул книгу обратно на стол и пронзительным взглядом оглядел присутствующих.

— Вы что, из знатного рода? Почему продукты для детей закупаются такие дорогие? И одежда — можно же найти гораздо дешевле. Тц.

— Н-но всё это — указания прежнего директора…

— Да, она просила покупать для детей только самое лучшее…

— Довольно.

Он сразу же оборвал их, даже не дослушав.

— Поэтому и нужно всё изменить.

Новый директор, Хеман, с самого начала не был согласен ни с одним принципом, по которому его мать управляла приютом.

— Даже благотворительность должна иметь предел.

Семья Хемана испокон веков вела дела и владела солидным состоянием. Но сам он, сколько себя помнил, ни разу по-настоящему не ощутил, что вырос в богатом доме. Почему? Да потому что никогда не имел возможности этим богатством воспользоваться.

«Чем я вообще отличаюсь от сироты?»

Мать не делала между ним и другими детьми приюта никакой разницы. Он ел то же, что и они, носил ту же одежду.

«Нет, наоборот — из-за того, что я был её сыном, меня всегда ставили в конец очереди».

Как же, по его мнению, его воспринимали окружающие? Все считали его сиротой. И как бы он ни кричал, что это не так, — пользы не было.

«Да и отец, и мать…»

Даже они всегда ставили детей приюта выше собственного сына. Все государственные дотации и доходы от других дел — всё шло на содержание приюта.

«С какой стати?»

С возрастом он всё меньше понимал родителей. И когда умер отец, и когда не стало матери — напутствие от них всегда было одно:

Позаботься о детях.

Это было всё. Их последнее завещание.

Другие приюты так не поступают. Там, наоборот, и субсидии от государства стараются прибрать к рукам. А этот проклятый приют? Всё, что есть, до последней копейки — всё отдают.

— С сегодняшнего дня все расходы должны быть одобрены мной лично.

— Но…

— Есть возражения?

— Дело в том, что…

— Кто не согласен — может сразу же уйти. Выходное пособие будет выплачено точно по расчёту.

Все замолкли. Почти все, кто стоял сейчас перед ним, проработали в приюте более двадцати лет.

Для них это было не просто место работы. Это была вся их жизнь. Их дом. Их семья. Как можно просто взять и уйти, оставив всех этих детей? Люди лишь склонили головы, не в силах спорить.

— Это ведь естественно, разве нет?

[Естественно?]

— Я бы тоже злилась.

Камилла снова цокнула языком, услышав рассказ о сыне старушки. Та, казалось, совершенно не понимала, почему её действия вызвали у сына такую реакцию, и именно это Камиллу раздражало.

— Кому понравится, если родители заботятся о чужих больше, чем о тебе самом?

С точки зрения сирот — старушка казалась безупречной. Добрая, щедрая, настоящая святыня. Но с точки зрения родного сына?..

«Это же кошмар».

Что чувствовал мальчик, растущий среди сирот, не зная, что такое родительская любовь?

— Вы поступили неправильно.

Чувствовал ли он, что любим? Знал ли, что для родителей он особенный? Дети тонко чувствуют такие вещи. Повышают самооценку, когда получают больше похвалы, когда их гладят по голове. Тогда они начинают чувствовать себя важными и любимыми.

— А если тебя не выделяют? Если обращаются как с одним из всех? И не кто-то посторонний, а собственные родители?

[Но я любила своего сына. Разве любить всех одинаково — это плохо?]

Нет сомнений, старушка — человек поразительный. Как можно любить чужих детей, как своих?

«Впрочем…»

В этом, наверное, и причина, почему её почитают как святую.

— А он это знал?

[Что?]

— Знал ли он, что вы его любили.

[Ну конечно же…]

— Не уверена.

Камилла покачала головой.

— Говорят, что любовь семьи не нуждается в словах, но…

Разве это правда? У неё самой никогда не было нормальной семьи, так что она не знала.

— Иногда нужно сказать. Иначе не поймёт.

[…]

Старушка больше не могла с уверенностью ответить. Она считала, что донесла свою любовь до сына. Но вдруг поняла, что, возможно, ошибалась. Разве неправильно было любить всех одинаково?..

Мама! Я получил сто баллов на тесте!

Вот умница. Ты молодец.

Хе-хе.

Сегодня мама приготовит что-нибудь вкусное.

Правда?

Конечно. Сегодня пораньше пойдём домой…

Хлоп!

Директор! Дженни наконец-то выучила все буквы!

Вот так новость! Умница, Дженни!

Мама, я…

Дженни, сегодня я приготовлю что-то очень вкусное. Хеман, ты тоже поешь здесь.

…Да.

Почему вдруг вспомнилось именно это? Образ сына, с гордостью приносящего свой тест, когда ему было девять… Его лицо, опущенное после её слов…

[Если Хеман узнает, как сильно я его любила… изменит ли это хоть немного его поведение, это желание разрушить приют?]

— Наверное.

Если он поймёт, как мать его любила, вряд ли он станет разрушать то, что ей было так дорого.

[Можно попросить об одолжении?]

— Добро пожаловать.

Хеману, новому директору приюта, пришлось встретиться с весьма неожиданной гостьей. С самого утра кто-то пришёл к нему. Если бы это был кто-то другой — он бы наверняка раздражённо нахмурился. Но если перед ним одна из немногих принцесс империи — дело другое.

— Мне сказали, что несколько дней назад вы уже наведывались в приют.

Пожертвования — это всегда хорошо.

— У меня есть кое-какая связь с этим местом.

— Связь?

— Я была близка с вашей матерью.

— …Что?

Он слышал такое впервые. Ни от матери, ни от других — никто не упоминал ничего подобного.

— Мы делились друг с другом сокровенным.

— …Извините?

Выражение лица Хемана стало ещё более странным.

«Как так?»

Он никак не мог понять, как его мать могла быть связана с домом Сорфель. Камилла, принцесса дома Сорфель, по его сведениям, впервые пришла в приют всего несколько дней назад.

— У меня для вас кое-что от вашей матери.

— Для меня?

Прежде чем Хеман успел задать ещё вопросы, Камилла перевела взгляд на стоявшего рядом Дормана. Тот поставил на стол довольно большую коробку.

— Это что?

— Я не знаю.

— Не знаете?

— Меня просто попросили передать. Сказала, что если умрёт, я должна вручить это вам.

Камилла задержала на нём взгляд, затем, не дожидаясь новых вопросов, встала.

— Вы уже уходите? Может, чаю?

— Не стоит. Я уже пила у себя дома.

Хеман тоже поспешно поднялся.

— Не провожайте.

— А, хорошо.

Камилла махнула рукой и быстро вышла.

Хлоп.

Как только дверь закрылась, его взгляд снова обратился к коробке.

— Что же там…

Его лицо по-прежнему выражало недоумение. Что такого могла оставить мать, что передала это через принцессу?

Щелк.

Он открыл деревянный ящик. Увидев внутри груду всякого хлама, невольно нахмурился. Настоящий хлам.

— Что за… А?

Но когда он начал разглядывать содержимое внимательнее, выражение его глаз начало меняться.

— Это же…

Первое, что бросилось в глаза — книга. Его любимая книга из детства.

— Не может быть…

Он стал в спешке перебирать остальные вещи.