На холме, где одиноко, словно часовой, стоял старый кедр, в безоблачное небо тянулся тонкий дымный след.

— Эх, надо было картошки прихватить, — мечтательно протянул я.

— Думаю, для печёной картошки ещё не сезон, — парировала Цукико.

— Цукико-тян, которая не думает о еде? — я картинно ахнул и приложил ладонь к её лбу. — Ты в порядке? Ничего не болит? Или, может, ты сегодня так объелась, что даже мысль о еде тебе противна?

— Это ещё что за намёки? Как грубо, — она сбросила мою руку, но беззлобно.

Мы стояли рядом, не отрывая глаз от поднимающегося дыма. В его прозрачной глубине плясали искры — они вспыхивали особенно ярко на фоне синей бездны неба. Горели записки Ёкодэры-куна. Как ни странно, это была её идея.

— Точно не жалко? — на всякий случай переспросил я, и Цуцукакуси молча кивнула.

— Всё в порядке. Всё, что важно, я и так запомню.

— Понятно…

— Каждое твоё слово, каждый поступок и каждую твою подлость в этом мире. Это навсегда в моей памяти.

— Чего-о?!

Цукико-тян смотрела на меня с пугающей, ледяной серьёзностью. Именно так, наверное, смотрят на особо опасного преступника, которого вот-вот отправят за решётку до конца его дней.

— М-м…

Мы молча смотрели, как дым и пепел поглощают одиннадцать томов её дневников. И вдруг я почувствовал, как моё плечо налилось приятной тяжестью. Цуцукакуси очень осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу, прижалась ко мне. Я чуть расслабил плечо, принимая её тепло.

— А как же она? — тихо спросила Цукико-тян. — Нельзя же оставить всё как есть. Навсегда.

Я проследил за её взглядом, устремлённым туда, откуда мы пришли — к главному дому. Сначала я не понял, но потом до меня дошло. Она говорит о кладовой. После того предупреждения от Стальной-сан мы близко к ней не подходили. Всё это время та девчонка спала там, в темноте, ожидая своего часа.

— Наверное, ей здорово досталось, когда мы пытались переписать историю.

— Хм-м…

— Интересно, она улыбнётся, если мы откроем дверь? — еле слышно спросила Цукико-тян.

Она говорила о Кошачьей богине как о человеке, стирая грань между небом и землёй. Наверное, так всё и было с самого начала. Всё началось с маленького, почти детского желания, а потом дух предка, вобрав в себя веру целого рода, поднялся до уровня божества. Если это так, то оставлять её одну, в вечном заточении, было бы слишком жестоко…

«Мелкоте нечего голову ломать над такими сложностями, придурки».

Мысли разом оборвались. Я поднял голову.

Цуцукакуси, удивлённо моргнув, посмотрела на меня снизу вверх. На миг мне показалось, что я слышу голос — прямой, немного неуклюжий, но бесконечно добрый. Голос матери.

— Цукико-тян?

— Что случилось?

— А, нет… — я покачал головой. — Всё в порядке.

Значит, она не слышала.

Я глубоко вздохнул, словно пытаясь вобрать в себя чьё-то незримое, тёплое присутствие.

— Насчёт кладовой. Думаю, можно оставить всё как есть.

— Сэмпай?

— Не надо пытаться всё контролировать. Пусть всё идёт своим чередом.

— Вот как… — в голосе Цуцукакуси послышалось сомнение, но она послушно перевела взгляд на склон холма.

Дерево здесь стояло испокон веков. Вряд ли кто-то в этом мире помнит, чьи руки и когда его посадили. Но у самых его корней я заметил маленькие, почти незаметные ростки. Они робко покачивались на ветру, рождая новую жизнь у подножия старого великана.

— Знаешь, Цукико-тян.

— Да?

— Я думаю, боги — они потому и боги, что они боги.

— Тавтология? — Цуцукакуси с задумчивым видом произнесла такое сложное слово. — И вообще, при чём тут это?

Интересно, бывают ли тавтологии с голыми девушками?.. Ай! Больно же!

— Боги потому и боги, что могут делать то, что людям не под силу. — Я потер ушибленную ногу. — Вряд ли они навсегда запрутся в одном месте. Может, они даже дружить умеют?

— Ха.

— Буду надеяться, что она улыбается.

Это была не просьба и не желание. Я просто молился. Чтобы все, кто нам дорог, могли улыбаться вечно.

— Хм-м… — Цуцукакуси снова тихо хмыкнула, присела на корточки и принялась водить пальцем по травинкам, играя с молодыми ростками.

Наверное, она их действительно не видит. Впрочем, я тоже их не вижу. Но важно, чтобы мы хранили их в своём сердце, даже если не можем разглядеть глазами. Я уверен, они обе присматривают за нами. Ведь они — наши боги. Мне остаётся только верить в это.

На холме резко рванул ветер. Струйка дыма качнулась, и опавшие листья, сорвавшись с кедра, заметались в воздухе. Цукико-тян проводила их взглядом.

— Апчхи! — и тут же уткнулась носом в воротник своей толстовки.

Я огляделся: роса на траве уже почти высохла, цветы и травы стояли в полном цвету. Солнце поднималось всё выше, и тень от дерева чётко легла на землю, возвещая начало нового дня.

— Цукико-тян, пойдём обратно.

— Обратно — это куда?

— Не знаю. Куда-нибудь.

— Понятно. В конце концов, нас же все ждут.

Я протянул Цукико-тян руку, и она, помедлив секунду, вложила в неё свою ладонь. Взявшись за руки, мы бок о бок зашагали к дому Цуцукакуси.

У любой истории когда-нибудь наступает конец. Но даже если не бывает бесконечных историй, бывают истории, которые и рассказывать не нужно. Всё, что будет дальше — это долгий эпилог. А ещё — пролог другой, не менее долгой истории. Истории, которая не уместится ни в каких записках, и уж точно не влезет в краткий пересказ.

Наша жизнь просто будет продолжаться, день за днём. Я не знаю, что нас ждёт впереди. Но в этом новом мире открыто много разных путей. И даже если никто не будет рассказывать нашу историю вслух, мы всё равно будем идти вперёд. Вместе.

— Интересно, смогу ли я сделать тебя счастливой?

— Хм-м…

Я не заметил, как произнёс это вслух. Цуцукакуси медленно опустила голову, пряча взгляд.

— Сэмпай, а важнее вот что: ты сейчас счастлив?

— Наверное?

Я никогда об этом всерьёз не задумывался. Счастье — это то, что нам даруют, а не то, что мы чувствуем… Кажется, что-то такое говорил Оскар Уайльд.

— Тогда… — Цуцукакуси потянулась ладошками к моим щекам и — А ну-ка прида-а-ай своему ли-и-ицу выраже-е-ение!

— Мгу-у-у?!

Она растянула мои щёки так, что я почувствовал, как немеют скулы. Брови поползли вверх, рот превратился в букву «о» — физиономия, наверное, стала просто дурацкой.

— Нет уж, не скажу. — Она дёрнула меня за руку и сделала шаг вниз по склону. — Я сделаю тебя счастливым, сэмпай. И тогда ты обязательно сделаешь счастливой меня, сэмпай.

— Ага. — Я послушно шагнул следом.

Тёплый ветер дул нам в спины, когда мы, словно возвращаясь с удавшегося пикника, сбегали с холма вприпрыжку. На полпути Цукико-тян обернулась и посмотрела на меня своими большими глазами-самоцветами.

— Вот так все и будут счастливы.

И она улыбнулась мне своей идеальной, бесподобной, непобедимой улыбкой.