В доме Цуцукакуси сегодня царил уютный хаос. Раздвижные двери обеденного зала были распахнуты, и взгляд сразу падал на низкий столик, где теснились четыре контейнера с доставленным удоном и четыре стакана с чаем улун. Пока мы вчетвером молча наворачивали лапшу, Стальная-сан сияла так, будто лично сварила этот ужин.

— Мама дала мне денег, и я купила всё сама! — гордо объявила она. — Можете меня благодарить за то, что я обеспечила вас этой драгоценной едой!

— Спасибо, — кивнул я. — Значит, ты уже самостоятельно ходишь в магазин и расплачиваешься. Ты просто молодчина. Правда.

— Я не совсем уверена, но мне кажется, в твоём голосе слышны не только нотки благодарности.

— Всё хорошо, всё хорошо. Не забивай свою милую головку такими мыслями.

— А вот сейчас я точно уловила сарказм! — Стальная-сан ткнула в меня палочками, словно шпагой. — Требую больше похвалы! Я твоя старшая сестра!

— Может, лучше поешь этими палочками? — Цукаса-сан мягко, но непреклонно взяла её за подбородок, разворачивая обратно к еде.

На ней снова был её привычный лохматый костюм ёжика.

— Но он же…

— Никаких «но».

— Но, но, ноу! — Стальная-тян надула губы.

В процессе этого праведного гнева она слишком широко взмахнула палочкой и задела свою миску.

— Ай.

Я даже дёрнуться не успел. Миска с удоном красиво взлетела в воздух и с глухим стуком приземлилась на пол, живописно разбросав лапшу. Стальная-сан несколько раз хлопнула ресницами, глядя на пустое место перед собой, а потом медленно перевела взгляд вниз.

— У-у… — Она схватилась за живот, изображая вселенскую трагедию голода.

— Хочешь, поделюсь?

— О-оу… А… ну… — Она замялась, борясь с соблазном. — Воину не нужна жалость! Я закалю своё сердце в сталь и стану сильнее! — Будущая Королева стиснула зубы и с вызовом уставилась на мать, ожидая, видимо, медаль за стойкость.

— Ты не воин. Просто сделай выводы и прими помощь. — Цукаса-сан вздохнула, но улыбнулась. Она заставила Стальную-сан встать и принялась оттирать её перепачканную одежду.

— М-м! М-м! — плечи Стальной-сан дёргались, как от щекотки, пока она изо всех сил старалась не завизжать.

А миска тем временем, совершив круг почёта, подкатилась к Цукико-тян. Та, недолго думая, молча подцепила палочками остатки лапши и отправила в рот. Добру пропадать не годится.

Я отвлёкся от этой суеты и огляделся. За раздвижной дверью сад уже утонул в густой летней темноте. А я сидел спиной к этой тьме, за освещённым столом, вместе с матерью и её любимыми дочерьми. Самая обычная сцена ужина самой обычной семьи… По крайней мере, так это выглядело со стороны.

— Цукаса-сан, у тебя всё в порядке?

— В каком смысле?

— Ну, с больницей…

— Хм… — Цукаса-сан почесала подбородок, но тут радостно влезла Стальная-сан.

— В последнее время мама не может уснуть без меня! Хотя я прекрасно сплю одна, ради её здоровья я сочла это необходимым. Поэтому я попросила разрешения и забрала её домой!

— Ты перепутала, кто без кого не может уснуть.

— У т-тебя нет доказательств! Никто не видел, как я во сне цеплялась за твой футон! — вспыхнула она.

— Ладно, понял. И у кого ты спросила разрешения?

— Конечно, у ответственного лица в больнице!

— Это правда, Цукаса-сан?

Она не сразу встретилась со мной взглядом. Вместо этого уставилась на узор на столице.

— Ну, вроде того…

— Но ведь результаты обследования ещё не готовы?

— Мы поговорили с ответственной.

— И она точно записала это в документы?

— Кажется, это была медсестра. И не в документы, а на словах… Мы её как-то уговорили… — Голос её становился всё тише, и она смущённо улыбнулась.

Я сразу понял, о ком речь. Молодая, пышногрудая медсестра в белом халате. Интересно, как эта парочка её «уговорила»? Бьюсь об заклад, сейчас она места себе не находит, переживая, не уволят ли её за самовольство.

— Что? У тебя есть претензии к решению специалиста? — Стальная-сан, уже успевшая утащить половину удона из маминой миски, злобно зыркнула на меня. — Может, ты и больницу не любишь, но я не позволю её оскорблять! Я всё слышала! Ты даже не навестил свою старшую сестру…

— Цукуси, у нас кончился чай. Он в холодильнике.

— М-м?

— И принеси лёд, горячую воду, чашку, сироп, ложку и полотенце.

— Есть! Я же у мамы самая лучшая помощница! — Стальная-сан вскочила так резво, будто за ней гналась свора собак, и умчалась на кухню.

— Господи…

Когда её шаги стихли, Цукаса-сан облегчённо выдохнула.

— Прости. Мне звонила твоя мама, и она случайно кое-что услышала.

— А, ничего… Она ведь не ошиблась. — Я покачал головой.

«Она у тебя одна-единственная сестра, а ты что? Не хочешь её навещать? Это же неправда, да?» — слова мамы снова зазвучали в голове. Оправдываться бесполезно. Я просто не хочу туда идти. Каждый раз, видя сестру, я чувствую себя совершенно беспомощным. Почему всё всегда только о ней…

— Сэмпай.

Но ответить Цукико-тян я не успел.

— Тебе не обязательно её навещать. Это дело родителей, — легко сказала Цукаса-сан.

— Но… я же её брат.

— Нет. Дети — это другое. Не хочешь — не ходи. Так и должно быть.

— Но…

— Ничего не поделаешь. Ты ведь не хочешь снова плакать, правда? — Её спокойный, понимающий взгляд словно окутал меня теплом.

Старшая сестра в семье Ёкодэра — Ёкодэра Ёцуба — родилась со слабым здоровьем. Лет через десять она должна была окрепнуть, но тогда она постоянно лежала в больнице. Её хобби было рассматривать фотографии. Я видел, как она листала альбомы, сравнивая мои снимки в разные годы. Но скоро моих фотографий в альбомах становилось всё меньше.

«Спасибо, что пришёл даже в такое воскресенье».

Каждый раз в палате она кланялась снова и снова. Её острые, худые плечи дрожали. Почему она должна страдать и мучиться? Почему именно ей выпало такое? Почему… всё всегда достаётся только ей?

«Прости, что тебе снова пришлось прийти».

Хотя я не сделал ничего, достойного звания брата, она всё равно за меня переживала. Я ничего не могу. Я не могу взять на себя даже половину её боли. У меня нет причин там находиться. Мы просто брат и сестра, но между нами была огромная пропасть.

«Прости, что тебе всё время приходится приходить».

Даже когда я протягивал руку, я не мог до неё дотянуться. Стать героем было просто невозможно.

«Прости, Ё-кун. Мне так жаль…»

Я искал нужные слова, но их не было, и я просто молчал. В конце концов, меня начали бесить её хрупкие плечи, и я возненавидел себя за эти мысли. Так я перестал ходить в больницу совсем. Родителям это надоело, и они «сплавили» меня Цукасе-сан, которая тогда ещё работала. Так я и попал в эту семью.

— Любой бы реагировал так же. Даже взрослые, понимаешь. И тот, кто приходит, и тот, к кому приходят, испытывают совершенно разную, но абсолютно сравнимую боль. — Цукаса-сан подпёрла щеку рукой.

Она подвинула остатки своего удона поближе к тому месту, где сидела Стальная-сан.

— Поэтому это дело твоих родителей.

— Но…

— Никаких «но». Могу сказать тебе сразу: твоя сестра это понимает. Она совсем не злится, что ты к ней не приходишь.

— Мама злится. Может, она меня теперь и домой не пустит.

— Тогда просто живи с нами. — Это прозвучало буднично, словно само собой разумеющееся.

— Кха! Кха! Кха! — Цукико-тян как раз перекладывала остатки удона в свою тарелку и вдруг зашлась жутким кашлем.

Она отчаянно замахала руками и закрыла лицо ладошкой. Понятия не имею, что её так разобрало. Может, она представила себе какую-то бурную сцену нашей совместной жизни.

— Ну… в общем, понимаешь… Ты вроде как мой собственный ребёнок. — Не замечая реакции дочери, Цукаса-сан продолжала водить палочками, ловя ими прозрачный воздух.

Актёр из неё был, честно говоря, никакой.

— Спасибо, Цукаса-сан. Но…

Во мне бушевали противоречивые чувства, но мысли прервал топот приближающихся шагов.

— Я всё слышала! — Непревзойдённая Стальная-сан влетела обратно и уставилась на меня. — Я категорически против того, чтобы он ночевал здесь!

— Думаю, это было бы что-то вроде пикника…

— Правда? Ах, нет, это меня не убедит!

— Я сделаю сэндвичи.

— Согласна! — Стальная-сан расплылась в счастливой улыбке. Её слишком легко купили. — В зависимости от моего настроения, я даже разрешу ему пользоваться туалетом.

— Давай не будем его пытать, хорошо? — Цукаса-сан смущённо улыбнулась, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. — Кстати, а где чай?

— Ах да! Я вернулась, чтобы попросить помощи. Цукико, ты поможешь мне! — Стальная-сан снова умчалась на кухню, таща за собой сестру.

— Сэмпай… — Цукико-тян бросила на меня беспокойный взгляд, прежде чем скрыться за дверью.

— Да, я понял. — Я спокойно кивнул.

Проводив взглядом убегающих сестёр, Цукаса-сан довольно прищурилась. Из кухни долетела её тихая песенка. Вот так они снова меня спасают. Прямо как будто мы всегда здесь жили вчетвером. Как будто мы настоящая семья, счастливая семья, каких много. И всё же… я должен был спросить.

— Слушай, Цукаса-сан.

— М-м?

Я не мог смотреть на её мягкую улыбку, поэтому закрыл глаза. Свет бумажного фонаря померк, и стали слышны звуки, которые обычно я предпочитал игнорировать. Тонкая бумажная дверь — единственное, что отделяло нас от холодного ветра, что с воем бился о стены старого дома.

— Зачем ты загадала это проклятие? — осторожно спросил я в темноте.

Повисла тишина.

— О чём ты? — Голос Цукасы-сан дрогнул в растерянной улыбке.

Прямолинейно, но мягко. Это была невероятно добрая улыбка. Просто представив её, я не мог открыть глаза. Но я должен был положить этому конец. Какой бы красивой ни была эта мечта.

— Я узнал, когда ходил в кладовую.

— Но я же просила тебя туда не ходить…

— Прости, что нарушил обещание. Но там ничего не было.

— Ничего?

— Совсем ничего. Котобог из этого времени не знает ни о каком проклятии. — Я говорил, не открывая глаз.

Допустим, твоё проклятие существует. Но его нет в этом времени. По крайней мере, меня это не касается. Так сказал Котобог. Она сказала, что никакого реального проклятия не существует. И платы за желание тоже нет. Если так, то это «проклятие» появилось только позже… Потому что кто-то его загадал. Прочитав «Тайхэйские хроники», Стальная-сан узнала о проклятии короткой жизни и рассказала мне. Значит, хронологически она узнала о нём первой. Но по-настоящему она — не его источник.

— Я не знаю, когда именно возникло проклятие. Но я догадываюсь, откуда оно взялось. Потому что сейчас его нет, как и сказал Котобог.

Первый человек, упомянувший о проклятии в этом мире, была…

«Не подходи к этому Котобогу. От него одно проклятие». Это сказала ты, Цукаса-сан, лёжа на футоне.

— Зачем ты сказала, что оно существует, если его нет?

Слова Цукасы-сан против слов Котобога. Явное противоречие, которое и указало на источник проклятия.

— Я извинюсь, если неправ. Но скажи мне причину… Цукаса-сан.

Мне даже думать об этом не хотелось. Но я был готов к тому, что меня отругают за ошибку. Честно говоря, я надеялся, что ошибаюсь. Я молился об этом. Но…

— Цукаса-сан не рассердилась.

— Значит, там действительно ничего не было? — Она мягко погладила меня по плечу. — Ты заходил в кладовую, и проклятие тебя не коснулось?

— А?

— Да, проклятие — это была глупая выдумка. Хотя, это и так было очевидно. — Её вздох облегчения звучал искренне. Я понял. Она не врала намеренно. Она просто действительно верила в это проклятие.

— Раз проклятия нет. Это же замечательно, правда? — В её голосе слышалась неподдельная радость. — Даже если тот Котобог существует, проклятия нет. Наша семья в безопасности. Значит… — Она глубоко вздохнула. — Я смогу жить гораздо дольше, да? Провести с ними больше времени? — Она рассмеялась, как ёжик, подставивший солнцу свой мягкий животик. — Устраивать пикники вместе, ездить в путешествия, ходить по магазинам, ухаживать за ними, когда простудятся, проверять уроки, выслушивать жалобы, мириться и ужинать вместе, ходить на их спортивные праздники, на выпускные, увидеть, как они станут взрослыми, прийти на их свадьбу, улыбаться и смеяться, ругать их и хвалить… быть счастливыми вместе. — Цукаса-сан продолжала перечислять свои желания, словно боялась, что если остановится, то они не сбудутся. — Я смогу увидеть, как растут мои дочери. Для матери нет ничего лучше, чем видеть, как её дети растут здоровыми. Как хорошо, что проклятия нет.

Я покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Но Цукаса-сан и сама всё знала. Ей не нужно, чтобы я говорил.

— Ведь правда? Эй, скажи что-нибудь…

Это невозможно. Как такое может быть? Ведь Цукаса-сан умрёт. От этого не уйти. Она умрёт не из-за несуществующего проклятия. Она умрёт по своей собственной судьбе.

— Ты же знаешь, несколько лет назад здесь было наводнение. Из-за него мне долго было нехорошо, и это очень плохо сказалось на сердце. Я тогда не видела дочерей. Только я думала, что они наконец-то со мной, как меня кладут в больницу. Мне ещё столько всего нужно сделать… Ну скажи же что-нибудь… — Цукаса-сан не была святой, не была идеальным взрослым.

Как самая обычная мать, она схватила меня за плечо и начала трясти. Я открыл глаза. И сразу пожалел об этом.

— Иначе это просто бессмысленно. Они такие маленькие. Как мать может не увидеть, как растут её собственные дети? Как я могу это принять?

Цукаса-сан плакала. Крупные слёзы катились по её щекам, падали с подбородка на её дурацкий костюм ёжика. Не обращая на меня внимания, она плакала навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самую дорогую игрушку.

Я всегда считал, что фраза «душа находится в мозге» — это ложь. Грудь горела так, словно её сдавили раскалёнными тисками, горло саднило от немого крика. Внутри всё разрывалось на части.

— Что я вообще сделала в этой жизни? Ни-че-го. — Голос Цукасы-сан дрожал, срывался на всхлип. — Я ведь ещё ничего не успела! Скажи мне… что мне сделать, чтобы увидеть, как растут мои дочери? Я на всё готова, слышишь? На всё! — Слёзы градом катились по её щекам, но она, захлёбываясь, продолжала говорить, словно боялась, что если замолчит, то надежда умрёт окончательно. — У нас же есть Бог. Очень сильный Бог, который может исполнить любое желание, ведь так?

Это было всё, что у неё осталось. Вера в проклятие, в эту выдуманную ею же самой сказку. Только она позволяла не признавать чудовищную реальность. Её судьбу.

«Хочешь, я докажу? Давай помолимся, может, и твоя болезнь…»

Глупости.

Она, всегда такая сдержанная, собранная, сейчас сорвалась. Ради других. Сама того не осознавая.

— Как я могу это принять, если проклятия нет?!

Она выбрала отчаяние. Сделала его своей опорой. Потому что только так могла дышать. И из-за этого исказились сами законы дома Цуцукакуси.

— Цукаса-сан… — наконец выдавил я.

Я протянул к ней руку. Я готов был на всё. Я и так делал это снова и снова. Я готов был на всё, что потребуется. Я просто хотел видеть её улыбку. Не хотел, чтобы девчонки плакали. Я хотел, чтобы моя первая любовь была счастлива. Сколько я себя помню, моё тело всегда действовало так, словно было создано для того, чтобы защищать других.

Её глаза, мокрые, с длинными слипшимися ресницами, смотрели на меня.

Она опустилась на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Её губы — тёплые, родные и в то же время холодные от слёз — приоткрылись, дрожа, словно беззащитные иголки ёжика. Казалось, между нами нет расстояния, и всё же оно было бесконечным. Я осторожно коснулся кончиками пальцев её щеки. Кожа была мокрой и горячей. Расстояние исчезло…

— Ты что творишь?!

Дроп-кик с винтом прилетел мне в спину с идеальной точностью.

— Это травля, да?! Внутрисемейная травля! Ты наконец показал свои клыки, монстр?!

Раздвижная дверь с грохотом отлетела в сторону, и Королева, пылая праведным гневом, обрушилась на меня сверху. Глухой удар, и я впечатался лицом в татами. Верхом на мне восседала разъярённая Королева Возмездия, методично обрабатывая мою голову кулаками. Начался локальный апокалипсис.

— Тот, кто заставляет мою маму плакать, познает гнев тысячекратной смерти! — Её напор вмиг испепелил всю серьёзность предыдущей сцены.

Вот она, восходящая звезда холма с криптомерией! Стальной Командующий всегда побеждает, всегда приводит свой народ к процветанию. Это же Цуцукакуси Цукуси собственной персоной!

— Прости, я не хотел ничего плохого, пожалуйста, прости!

— Значит, признаёшь, что издевался над мамой?

— Нет!

— Ты вообще не раскаиваешься! А ну смени тон!

— Я издевался над ней!

— Какое злодеяние! Ты будешь наказан!

Почему-то я сам себя оговорил. Владения семьи Цуцукакуси и правда были раем. Здесь даже моё «признание» приняли за чистую монету.

— Мне ужасно жаль, что я так поспешно сделала выводы… — Стальная-сан сидела на татами, понурив голову.

— Впредь она будет осторожнее, так что давай заканчивай свои дела, — Цукико-тян стояла рядом с ней, как мать, извиняющаяся за расшалившегося ребёнка.

Я их простил. Я вообще отходчивый.

— Но похоже, мама и правда плакала… — Цукико-тян бросила на меня подозрительный взгляд.

— Соринка в глаз попала, — сказала Цукаса-сан, отворачиваясь и пряча покрасневшие глаза.

Только я заметил, как дрогнули её губы, когда она коснулась своей щеки там, где только что были мои пальцы.

— Соринка! — взвилась Командующая Сталь. — Я никогда тебя не прощу!

Её справедливость всегда искала малейший повод, чтобы вспыхнуть с новой силой.

— Наконец-то я поняла, что должна делать! Пока я не уничтожу весь мусор и пыль в этом мире, покоя не будет! Наша битва только начинается!

— Отмена миссии. — Цукаса-сан легонько стукнула Стальнуб-сан по макушке. — Ты слишком сильно любишь родителей.

— Конечно. Мы с мамой всегда вместе. — Стальная-сан просияла. — Я буду идти, держа её за руку, взрослеть, глядя ей в спину, и спать рядом с ней… Пока однажды не умру, как и она.

Она смотрела на мать, щурясь от счастья… не зная, что этими словами навлекает на себя ту же участь.

— Эй… Не говори так легкомысленно.

— Что ты имеешь в виду? Люди когда-нибудь умирают. Что плохого в желании умереть так же, как родители?

Цукаса-сан замерла.

Она смотрела на дочь, улыбавшуюся с абсолютно невинным видом. Так родилось проклятие. Проклятие, которое мать наложила на дочь. Теперь Стальная-сан пойдёт по тому же пути, что и её мать… и умрёт такой же молодой.

Как слова ведьмы, которые активируются со временем, Стальная-сан вырастет и, едва достигнув взрослого возраста, потеряет жизнь. Именно так, как я видел в будущем. Она уже встала на этот путь.

— Вот как… — Цукаса-сан посмотрела на потолок.

На мгновение её лицо дрогнуло. Кадык дёрнулся. Мне показалось, что под глазами блеснула влага. Но, опустив голову, она уже взяла себя в руки и потянулась к макушке Стальной-сан.

— Слушай, Цукуси, пообещай мне кое-что.

— М?

— Я постараюсь прожить как можно дольше. А ты сделай то же самое. — Её голос звучал удивительно спокойно, даже отстранённо. — Ты должна защищать свою семью. Будьте с сестрой заодно и живите дальше. В этом мире много боли и обид, но тебе не нужно нести всё на себе. Отмени всё, что на тебя повесили незаслуженно. — Она произнесла эти слова, пытаясь снять проклятие, которое сама же и создала.

— М-м… Ты говоришь сложные вещи, мама… — Стальная-сан смущённо улыбнулась, пока Цукаса-сан гладила её по голове. — Конечно, я же взрослая, я всё понимаю.

Так, никем не замеченный, дом Цуцукакуси снова обрёл свою истинную форму.

Цукико-тян, должно быть, поняла смысл слов Цукасы-сан. Она схватила её за руку.

— А нельзя просто продолжать желать? — Она подняла взгляд, полный мольбы. — Тогда мама бы смогла…

Она говорила о Котобоге. Если использовать его силу и загадать правильное желание, судьбу Цукасы-сан можно было бы изменить. Мы говорили на понятном только нам языке, оставляя Стальную-сан в недоумении. Это был важнейший разговор для будущего этого мира. Но…

— Хватит. С меня довольно. — Цукаса-сан слабо улыбнулась.

Она вряд ли приняла бы такой путь. Шип — нежелание причинять вред своим детям. Ни сейчас, ни в будущем. Это и значит быть родителем.

— Но мы можем ещё…

— Кстати, я нашла это перед домом. — Цукаса-сан прервала Цукико-тян и достала из кармана сложенный листок бумаги.

Когда она развернула его, я увидел рисунок: пышногрудая и мускулистая Цукико-тян.

— Это… — узнал я.

Тот самый рисунок из будущего.

— Я уже видела, какой ты стала. — Цукаса-сан крепко обняла Цукико-тян. — Нечасто увидишь проявление сыновней почтительности из будущего.

Она прижимала к себе девочку, в которой жила взрослая Цуцукакуси Цукико.

— Живи долго и счастливо. Это всё, о чём я тебя прошу. Если ты это сделаешь, твои родители не умрут. — Она нежно погладила Цукико-тян по спине.

Мне было трудно сдерживать слёзы.

— Мы можем жить вечно в памяти своих детей.

— Но тебе правда этого достаточно? — спросила Цуцукакуси, чувствуя, как мать трётся щекой о её щёку.

— Всё хорошо. Я этим довольна. — Слова, которые она прошептала, звучали как голос далёкого предка и как голос самой родной матери.

Вот оно что…

Я тоже более чем доволен.

Теперь я понял, что имела в виду Котобог-тян.

«Я спрятана в уголке этой кладовки, не получая ни наград, ни похвалы. Тем, кто здоров, я не нужна. Всё это время, и даже сейчас, я думаю — Ах, как же я довольна тем, что я Бог».

Довольство. Это не плохо и не хорошо. Вбирая в себя и хорошее, и плохое, она всё равно чувствует удовлетворение. Если бы она попросила о невозможном, то была бы счастлива как мать, а если её дети проживут долгую и счастливую жизнь, у неё хватило бы решимости стать для них Богом.

— Мы… мы всегда с тобой, мама… — Цуцукакуси начала всхлипывать, и это было заметно — её юное тело ещё не теряло способность выражать эмоции.

— Почему… почему ты плачешь? — Стальная-сан сама разрыдалась, глядя на сестру.

Все тут просто дети, серьёзно. Цукаса-сан раскрыла объятия и прижала к себе обеих.

— Ну, раз уж у меня их двое, то и третий не помешает…

Только тогда я понял, что мои глаза защипало и они горят. Я не думал ни секунды. Просто прыгнул в объятия Цукасы-сан.

Моя первая любовь. Моя любимая. Я сделал тебя счастливой?

Цукаса-сан не ответила. Вместо этого она опустила подбородок мне на макушку.

— Ты кое в чём ошибался, Ёто.

— В чём?

— Насчёт своей семьи. Тебя не бросили родители и не подобрала я. Всё наоборот. Я призвала тебя сюда. Ещё тогда, когда ни Цукуси, ни Цукико не было со мной, и я просто работала в детском саду.

Я вспомнил. Тогда, после наводнения, когда она заболела и отчаянно хотела, чтобы дети были рядом.

— Я так хотела, чтобы дети были со мной, что думала о всяких глупостях. Вот почему… я пожелала тебя сюда.

Перед глазами всплыл розоволосый инопланетянин с хвостиками. Эмануэла Полларола, Котобог, которую использовали как инструмент, когда школу превратили в Италию.

Все мы просто инструменты.

Как и говорила Котобог-тян. По сути, и та девочка, и я были призваны сюда чьим-то желанием.

— Это был долгий и счастливый сон. Ты спас меня. Поэтому хватит. У тебя есть место, куда вернуться, место, которому ты принадлежишь.

Так она стирала своё желание.

— Ёкодэра Ёто, ты будешь воспитываться любящими родителями, как раньше, вырастешь и станешь счастливым.

Как раньше. Я думал, это невозможно. Ведь до того, как Цукаса-сан призвала меня, я всегда был один. Может, это не просто отмена желания, а её последняя молитва?

— Да. — Я кивнул.

Это история о желаниях. История людей, которые желали чего-то ради дорогих им людей.

— Я уверена, ты сможешь стать кем-то. — Цукаса-сан сказала это мне — тому, кто когда-то верил, что сможет стать кем-то, но потерпел неудачу. Сказала без всяких на то оснований. — Но… — Она положила ладонь мне на голову.

Не так, как раньше — не взъерошила волосы, а погладила. Максимально нежно.

— Не пытайся быть взрослым раньше времени. Оставайся ребёнком, пока ты ребёнок. Впрочем, ты, наверное, навсегда им и останешься, балбес.

Эти слова, прошептанные мне, остались в ушах. Я уверен, что это чувство навсегда останется в моём сердце.

— Ах… — Кто-то выдохнул, и мы все оглянулись.

Со звуком ломающегося мира вокруг всё наполнилось красками. Звуки и цвета хлынули из сада, разбили раздвижную дверь и заполнили зал.

Это был свет, начавший преображение мира. Свет, возвращающий всё к истокам, начинающий новую главу этой истории. Свет окутал моё тело. Древний страх пробежал по ногам. Когда мне захотелось закричать, кто-то взял меня за руку. Это пожатие было полно любви, оно поддерживало меня.

— Будь счастлив.

Я поднял взгляд и увидел нежную улыбку Цукасы-сан. Она смотрела на меня — где бы я ни был и что бы ни делал. Наконец, свет достиг моей груди, и я закрыл глаза.

— Спасибо тебе… и прощай.

Так Ёкодэра Ёто исчез.