Мелкий, противный дождь хлестал по раздвижной двери веранды. Я стоял под этим свинцовым небом, и вода лилась на меня, кажется, со всего мира. Шевелить руками, ногами, пальцами — желания не было от слова «совсем». Еще бы. В пыльном трюмо, которое сиротливо стояло в углу зала, я увидел маленького мальчика. Слишком мелкого для меня. Он таращился на меня так, будто призрака увидел.

Думаю, у меня на лице было то же выражение. Я не мог оторвать взгляд от зеркала. Глаза будто приклеили. Сердце колотилось где-то в горле, а по спине между лопаток стекала холодная струйка пота.

— Почему… — вырвался у меня какой-то жалкий писк.

Голос прозвучал так высоко и тонко, что я сам себя не узнал. Я пару раз кашлянул, прочищая горло — ноль эмоций, тот же дискант. Если бы этот голосок — чистое, мать его, сопрано — записать в студии, пластинки бы расхватывали моментально. А я бы скупил весь тираж. И слушал бы на репите. А ну-ка, скажи: «Ой-ой, что же это у нас там приключилось?» Только попробуй не купить! Я бы тогда каждую ночь танцевал с зеркалом. Полная самодостаточность! Мечта интроверта, которому и двухмерного мира мало. Настоящий оазис. И жили они долго и счастливо.

— Ага, щас! — рявкнул я на себя в зеркале. — Ни хрена не счастливо! Будешь радоваться своему сопрано потом, извращенец! Давай, маленький я, бей сильнее! Извращенец, супер-извращенец, ультра-извращенец! Вот так, продолжай! Вкалывай, извращенный взрослый!

Кажется, именно мое нарциссическое либидо и сдвинуло меня с места в этой дурацкой ситуации. Как же хорошо, что моя чокнутая душонка всегда со мной, в какой бы заднице мы ни оказались. Раз правая нога двигается, можно попробовать и левой. Шаг, ещё шаг, ещё один. Раз-два-три-четыре! Я даже считать умею, вот это поворот!

Когда-то я говорил что-то подобное Эми-тян, но вот так орать на самого себя — это, конечно, новый уровень. Кое-как доковылял до низенького столика и схватил газету. Пробежался глазами по статьям. Перепроверил дату. Ещё раз. И ещё.

Мозг наконец сложил два и два. Понимать этого не хотелось, но деваться было некуда. Да, это мир десятилетней давности. А я сейчас — шестилетний карапуз! Я уже попадал в прошлое. Давно, но по моим личным ощущениям с момента возвращения из Записок Цуцукакуси прошло всего полгода. Тогда мы вернулись благодаря письму от её бабушки с дедушкой.

В тот раз моё тело оставалось взрослым, и я встретил настоящего маленького Ёкодэру. Много всего случилось, совершенно неважного (и не потому, что мне было лень дочитывать Записи до конца), но факт: мелкий Ёкодэра сделал смелый выбор. Он попросил, чтобы наша Стальнушка получила его воспоминания. Мы наблюдали за этим в прямом эфире и вернулись в будущее, в своё время.

И вот я снова здесь. Дата чуть позже, чем в прошлый раз. И, бонусом, я сохранил свой нынешний облик! Крутота!

— И как только до такого докатился?! — я схватился за голову в отчаянии.

Я вообще не понимал, что происходит. Я хотел вернуться в прошлое, да. Но думал, что останусь в своём привычном теле, а не влезу в шкуру шестилетки по-настоящему. Кошка-богиня вроде бы буркнула тогда: «Мне всё равно, что дальше! Дурак!» — классическая цундере. Но я не думал, что эта пушистая дура окажется настолько безответственной.

Как в прошлый раз, уже не получится. Что за издевательство? Я ей чем-то не угодил? Может, надо было целовать её не в лоб, а по-взрослому? Френча, может, хотелось? Ладно, при следующей встрече попробуем.

— Я тебя, кошачья морда, заставлю ноги от усталости не чувствовать…

Я уже строил планы мести Кошке-богине-тян, как вдруг за спиной буквально материализовалась убийственная аура Повелителя демонов.

— Это присутствие!..

Даже та кошка не сравнилась бы с напором Самопровозглашённой Номер Один-сан. В сарае желание загадывал не я один. Она тоже должна была перенестись.

— Цукико-тян! Ты где?

Заглянул в сад, под веранду, в щели между половицами… И тут раздвинулась ширма, отделявшая зал. Я ждал старшеклассницу Цукико-тян, поэтому смотрел повыше. Но девочка оказалась гораздо ниже, на уровне моего нового роста. Крошечная Цукико-тян вышла ко мне. Руки и ноги — как у плюшевой игрушки.

— Муфун…

Она, как и я, вернулась в себя десятилетней давности. Тёрла глазки, как котёнок, которого застал дождь. Может, ещё не отошла от прыжка во времени. А может, просто строит из себя милашку, ревнуя к Кошке-богине.

— Ты тоже здесь! — выдохнул я с облегчением, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Как же хорошо, что я не один.

В кризисной ситуации главное — найти напарника. Это классика: у Холмса — Ватсон, у Уилла Смита — Томми Ли Джонс, у Хищника — Чужой… Хотя последний пример, кажется, не совсем в тему.

Короче, Ёкодэре Ёто нужна Цуцукакуси Цукико. Если не получается одному, может, не получится и вдвоём. Зачем я вообще радуюсь, что Цукико-тян здесь? Но я не сдамся отчаянию! Дело не в том, поможет она или нет. Это не расчёт: ты — мне, я — тебе. Я просто хочу, чтобы она была рядом.

С ней мне спокойно. Поэтому я так рад, что я не один!

Я сгрёб подушки, кинул одну на пол перед столиком, и мы уселись на неё вдвоём.

— Странное чувство: и ностальгия, и будто из школы вернулся. Словами не описать.

— Ммм…

— У тебя, наверное, ощущения другие, это ведь твой дом?

— Фумм… — Цуцукакуси всё ещё терла глаза.

Она была похожа на маленькую девочку, которая только что проснулась. Даже в теле пятилетней малышки она не обливалась холодным потом и не паниковала, как я. Будто привыкла к таким подлянкам от судьбы.

Она не только крутая и милая, но ещё и спокойная. Ура, супергероиня Цукико-тян! Цуцукакуси должна быть в каждом доме! Надо клонировать Цукико-тян, чтобы она была у всех. Это бы точно спасло нашу планету. Любовь и разрушение. Рядом с ней я и сам успокоился.

— Тут много всего надо обдумать, но как думаешь, почему мы такими стали? — спросил я у своего ангела-хранителя.

— Хава?.. — ангел моргнул пустыми глазами.

Я заглянул в них и почувствовал неладное. Не было той бездонной силы, которая всегда затягивала.

— Эм, Цукико-тян?

— Нуфу…

— Ты меня слышишь?

В груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Я помахал рукой у неё перед лицом, но не понял, следит ли она за пальцем.

— Хава… Бабофка…

— Ц-Цукико-тян?!

— Сонышко… Тепло… — Мини-Луна-тян ловила ртом воображаемую бабочку, греясь под воображаемым солнышком.

В её глазах и бессвязном лепете не было ни знаний, ни намёка на разум и логику.

— Н-не может быть… — опешил я.

И тут рука Цукико-тян, ловившая бабочку, со всего маху врезалась мне в лицо.

Она захлопала глазами, словно наткнулась на подозрительный тотемный столб, и к ней вернулось хоть какое-то сознание. Она повертела головой и уставилась на меня. Повисла тишина. Потом она ухватилась обеими ручонками за мой указательный палец.

— Папочка…

— А?

И…

— Фуня… Ммм…

Сунула его в рот и начала сосать. Влажное и тёплое прикосновение языка, обводящего палец, облизывающего ноготь, иногда легонько покусывающего, чтобы тут же снова приласкать.

Будто она заново переживала младенчество, когда сосут грудь матери. Или как Носферату, сосущий кровь. Носферату всегда одинок, так что назовём её Лолиферату! Лолиферату — это весело! Круто! Раз никто об этом не говорит, скажу я.

— Папочка… Папочка…

Глаза маленькой Цукико-тян затянуло поволокой нежности. Она терлась щекой о мою ладонь, как ручной зверек. Теплое дыхание окутывало пальцы, растекалось по коже.

Мммм… Ммм… Мфун!

Она снова и снова вдыхала запах моей руки — и наконец успокоилась.

Гух.

Словно тумблер щелкнул — питание отключилось. Веки Цукико-тян опустились. Крошечное теплое тельце привалилось ко мне и замерло. Живая грелка.

— Ц-Цукико-тян…

Я позвал ее пару раз, но в ответ…

Ммм… Хр-р-р…

Из приоткрытого рта потекла слюна, и по руке разнеслось ровное, безмятежное дыхание спящей.

Мой палец так и остался у нее во рту. Уснула. От начала и до конца — чистые ощущения, чистые рефлексы. Ни одна вменяемая старшеклассница не позволит себе такого иррационального и постыдного поведения. От Цуцукакуси Цукико, шестнадцатилетней госпожи, не осталось и следа. Сейчас ее душевное состояние напоминало… младенца. И по ауре, и по повадкам.

А та аура Повелителя демонов? Видимо, показалось. Придется вносить поправки.

— Ага, занятная мысль, — тихо хмыкнул я.

Цукико-тян и так выглядела молодо, а теперь стала еще младше. Чудесно. Если она продолжит в том же духе, то скоро превратится в оплодотворенную яйцеклетку, и тогда даже наука признает ее «абсолютно безопасной». Интересно, как далеко она зайдет и какой путь выберет… Хотя, какой путь может быть у яйцеклетки?

Если мне все-таки суждено лицезреть идеальное и бесподобное обнаженное тело этой девочки, мой извращенный путь достигнет вершины! Погоди у меня, правящий бог этого мира! Я сделаю так, что твои картинки станут совсем неприличными!

Ладно, это максимум самообмана, на который я сейчас способен. Пытаюсь сбежать от реальности, которую придется принять.

— Гья-а-а-а! Цукико-тян превратилась в ребенка! — не выдержав, я расцарапал себе голову до боли.

Значит, только меня отправило в прошлое с сохранением сознания? Я все-таки один?!

Маленькая ручка Ёкодэры вцепилась в короткие волосы Ёкодэры, и мы вместе пришли к этому ужасному выводу. Если я единственный, кто помнит будущее — значит, я снова один. Как космонавт на планете обезьян. Отрезан от мира, и только я здесь — человек.

Что я могу сделать в таком положении? Я в теле младшеклассника. Я даже не знаю, на что способен — не то что смогу ли. Я ничего не знаю.

На миг мне полегчало, а потом осознание ударило с утроенной силой. Американские горки: только что был на пике — и камнем вниз. Почему именно меня отправили сюда с памятью? Где тут логика?

Как можно с таким смириться? Уж лучше бы мы с Цукико-тян играли в Адама и Еву и создавали новую человеческую расу!

— Я тебе этого не прощу!.. — послал я проклятие Кошке-богине, втянувшей меня в это.

Я поклялся, что она получит по заслугам. И корчился в отчаянии.

Но тут надо сделать признание: палец, который сосет спящая Цукико-тян, оказался приятнее, чем я думал. В какой-то момент я чуть не забыл ее проклинать. Вот стерва. В следующий раз зацелую ее до смерти!

И когда я был уже на самом дне, даже не успев морально подготовиться, рядом послышались шаги, и дверь открылась.

— Чего раскричался? Сон хороший приснился?

Я снова встретил свою первую любовь.

— Цукуси еще спит, так что не шуми. — Цукаса-сан, прищурившись, посмотрела на меня сверху вниз и стянула капюшон.

Она была в своем обычном костюме ежика. Ах да, она же в этой пижаме спит. Я смотрел на нее словно со стороны, потому что глубоко внутри уже попрощался с Цукасой-сан. А она стоит прямо передо мной. Чувство нереальности.

— Я Цукико обыскалась. Ты вообще знаешь, сколько времени?

Я машинально глянул на часы, висевшие на столбе. Не знаю, сколько им лет, но они хотя бы шли. Стрелки показывали шесть. Шесть утра.

Рановато…

— Вот именно. Давай досыпать. — Цукаса-сан подхватила спящую Цукико-тян и подтолкнула меня обратно в зал.

Там на полу лежало несколько одеял, а на них, раскинув руки и ноги буквой «大», спала девчонка, оккупировав почти все пространство вокруг.

— Мммгых! Ммм… Время — всего лишь априорное формальное условие всех явлений вообще, а также непосредственное психическое представление, лежащее в основе созерцания… Ммагх?

Семилетняя Старуха-сан. Тогда учеба еще не была под запретом, так что она была довольно умной. Даже во сне — абсолютный правитель. И ее очаровательная деталь — хвостик, хоть и короче, чем я помню, — все еще при ней.

Единственное, за что я не могу ее похвалить — поза для сна. Руки-ноги враскоряку, и зубами скрежещет. Ай-яй-яй.

— Ммм… Иными словами, время — не выводное понятие и не общее понятие, а чистая форма чувственного созерцания, стало быть, опытная данность, посему мы отказываемся принимать факт абсолютной власти времени… Гха!

Интересно, что ей снится. Судя по лексике — что-то из «Критики чистого разума» Канта. Семилетняя девочка штудирует Канта? Ну, бывает. Вопрос в другом: как из такого гения получилась Королева Неудачниц? Время, конечно, та еще шутница.

Но сейчас мама и дочки снова вместе. Все выглядят как раньше. Я улыбнулся — и тут же накатила удушливая дурнота.

— Ты чего стоишь? — Цукаса-сан уложила Цукико-тян рядом со Старухой-сан и обернулась ко мне.

Я посмотрел на нее. Она выглядела здоровой. Ни следа болезни, твердо стоит на ногах. Горло — такое живое, движется вверх-вниз, когда она дышит.

— Иди сюда. — Из ее живого тела вырвался здоровый, полный сил голос.

— Ты жива…

— А?

— И Цукаса-сан, и я… Мы оба живые, как раньше… — Я смотрел на ежика, протирая глаза.

Иначе они бы просто выпали из орбит, отказываясь принимать происходящее. Я не наблюдал эту сцену со стороны, не смотрел на нее глазами своего будущего «я». Нет, я видел все глазами шестилетнего Ёкодэры Ёто и заново проживал собственное прошлое. Время, которое я уже однажды потерял, разверзлось передо мной и пыталось разрушить мою субъективность.

В голову полезли рассуждения Старухи-сан о Канте — что пространство и время априорны и не существуют объективно. Немецкий философ рассуждал об этом так:

«Существование времени через субъективное подтверждение есть, в известном смысле, чистая и разумная перспектива, которая заставляет нас принять его практичность».

Хотя, вообще-то, я понятия не имею, говорил ли Кант такое. Скорее всего, нет.

Довольно безответственная выдумка, если честно. Но если сказать нечто, что этот человек мог бы сказать, это становится реальностью. Наверное. Убедительность тут, видимо, в том, что «Кант» и «Кантоку»[1] звучат похоже — по крайней мере, мне так кажется. Кантоку-сама — лучший! Знатоков Канта это, может, и бесит, но мне, в общем-то, плевать: этот незнакомый мужик не моего любимого пола.

Главное — я сейчас в этой реальности. В своем прежнем, маленьком теле. Это совсем не похоже на прошлый прыжок во времени. Если привести пример — это как если бы ты монтировал записанную телепрограмму и вдруг влез в нее, чтобы напугать персонажей. Ну, или не совсем.

Это страшнее, чем создать временной парадокс. Мне кажется, это как-то связано с самой личностью. С идентичностью.

— Разве так можно?

Голова заболела, бросило в жар.

— Похоже, тебе странный сон приснился, — прищурилась Цукаса-сан — то ли с беспокойством, то ли с недоумением. — Ты же еще мелкий. Не думай о сложном, ложись спать. Выспишься — классный сон приснится. Не будешь спать — не вырастешь.

Она зажала мою голову локтем и засунула под одеяло.

Справа от меня сестры Цуцукакуси, слева — Цукаса-сан. Если смотреть объективно — одна взрослая и трое детей. Псевдосемья из четырех человек. Мое плечо обхватила рука, полная материнского тепла. Ежик, которого я мог только пытаться вспомнить, был сейчас рядом. Ее тепло обволакивало, не отпуская.

— Цукаса-сан…

— Тихо. Спою тебе колыбельную.

Я закрыл глаза, притворяясь. Притворяясь, что сплю. Но это тепло всё равно тянуло моё сознание куда-то, медленно отрывая от мира.

— Баиньки-баю~ Крыска падает, крысиный яд~. Вставай опять, крыска, давай, старайся. Кисонька добрая, спи, закрывайся~

До моих ушей, уже полусонных от усталости, донеслось нечто, отдалённо напоминающее колыбельную. Раз она ёжик, может, это весёлая песенка про крысиные бега? Ритм явно хромает, и вряд ли нормальная няня стала бы такое петь. Может, поэтому дочки в семье Цуцукакуси такие жутко немузыкальные? Неудивительно, если они это с детства слушают.

Это было неправильно. Нестройно до самого конца. Слишком резко. И всё же — этот голос веял ностальгией. Слушая колыбельную, которую напевала моя первая любовь, я вскоре провалился в страну снов.

Не помню, снилось ли мне что-то той ночью. Мне было достаточно и этого.

***

[1] Игра слов: Кант (философ) и Кантоку (режиссёр, постановщик) — слова созвучны.