— Ладно, ладно. Не буду я больше над тобой смеяться. Только не бросай меня, дорогой мой.

Лу Цзюжэнь снова сел, пока Ло Цзюаньхуа тянула его за рукава. В одном кресле вдвоем было тесновато, но их это не заботило.

— Муж, я никогда не жалела, что вышла за тебя. Ты порой бываешь слабаком, но ты очень добрый.

Лу Цзюжэнь молчал, пока жена открывала ему душу.

— Любой другой, разбогатев, сразу бы побежал заводить себе любовницу, но ты не такой. Я помню, как твой отец расстроился, когда я родила Сю-эр, потому что она девочка. Но я также помню, каким счастливым выглядел ты. Ты скакал от радости, точь-в-точь как обезьянка.

Сказав это, она вдруг что-то вспомнила. Она подняла голову с лукавым выражением лица.

— Послушай, он говорил, что передаст театр тебе после своей смерти? Может, есть какая-то бумага или документ, где это прописано?

Лу Цзюжэнь закашлялся от неожиданности и обернулся: — Зачем ты приплетаешь сюда моего отца?

— Цыц. В таких делах нужно быть очень осторожным. Твой брат может казаться беспечным и глупым, но на самом деле он весьма расчетлив. Я просто не хочу, чтобы другие воспользовались твоей добротой.

Лу Цзюжэнь выпрямился, выглядя растерянным. Ло Цзюаньхуа подумала, что он её не понимает, и пояснила: — Погоди, не убегай каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с тобой о таких вещах. Ты хочешь, чтобы в старости мы пошли просить милостыню, если у нас не будет театра?

Лу Цзюжэнь ответил: — Нет, дело не в этом. Послушай, почему они прекратили выступление?

Ло Цзюаньхуа вытянула шею; то, что она услышала, тоже привело её в замешательство. Вместо звуков представления доносился какой-то шум и крики. Она спросила: — Что происходит? У артистов какие-то проблемы?

— Забирай Сю-эр и не выходи отсюда. Дай мне взглянуть, — сказал Лу Цзюжэнь.

Он направился к выходу. Как только он положил руку на деревянную дверь, её вышибли ударом ноги. В комнату ворвалась толпа людей. У одних головы были обмотаны белой тканью, у других на плечах были черные повязки.

Первым вошел нищий с язвами на лице. Лу Чжуанъюань видел его у входа на рынок. Нищий взмахнул тесаком и полоснул Лу Цзюжэня по груди, радостно хохоча при виде его мучений.

— Надо же, ты умеешь чувствовать боль! Ты, рожденный в роскоши?! Знаешь ли ты, как больно быть голодным? Знаешь ли ты, что такое истинное страдание? Каково это, когда другие тебя унижают? Если Небеса были несправедливы к нам, то сегодня мы сменим эти Небеса! Я дам тебе почувствовать, что значит быть нищим!

Лу Цзюжэнь, превозмогая боль, оттолкнул старого бродягу. Его привычная трусость исчезла. Он взглянул на толпу и немедленно закричал жене: — Цзюань-эр! Беги!

Лу Цзюжэнь попытался преградить им путь, но получил удар молотом по голове. Железо оказалось тверже кости. У него не было шансов. Череп мгновенно проломился, и он рухнул на пол.

— Цзюжэнь! — в отчаянии закричала Ло Цзюаньхуа и бросилась к телу мужа. Она совершенно не замечала людей из Закона Веры.

Одна из старух выбежала из толпы и вонзила ножницы в шею Ло Цзюаньхуа. Глаза старухи были полны ненависти, она прошипела: — Как ты смеешь наслаждаться богатством, пока другие страдают?! Мы обе женщины, так почему ты в блаженстве, а я мучаюсь?!

Глаза Ло Цзюаньхуа остекленели, она испустила дух. Старуха с окровавленными ножницами направилась к плачущей Сю-эр. Она почти убила ребенка, но старый нищий оттолкнул её и подхватил девочку на руки.

— Что ты творишь?! — воскликнул он. — Дитё еще совсем малое! Ты с ума сошла?! Как можно пытаться убить такого ребенка?!

— Проваливай!

— Нет!

Пока они препирались, остальные принялись рыться в комнатах. Увидев это, спорщики тут же замолчали и тоже бросились грабить, боясь, что другие заберут всё ценное. Но вскоре толпа в разочаровании покинула здание — в театре было не так уж много драгоценностей.

— Я знаю, где их дом! За мной! — крикнул кто-то.

Услышав это, все последовали за говорившим. Один из бандитов с татуировками на руках бросил факел и поджег театр. Старый нищий с Сю-эр на руках плелся в хвосте. Он и так был не в лучшей форме, а с ребенком на руках стал еще медленнее. Он хотел было оставить девочку, но, видя царящий вокруг хаос, передумал.

Вдруг впереди раздались крики: — Монстр!

— Это чудовище!

— Не бойтесь! Бог Змееголов велик! Нам не страшны монстры! Вперед!! Убейте его!

Прежде чем нищий успел понять, что происходит, люди впереди начали взрываться кровавым туманом. Их косили, словно траву в поле. Наконец он увидел этого «монстра».

Это был даос в красной рясе, из тела которого росли черные щупальца. Лицо его скрывала вуаль из медных монет, а в единственном глазу было два зрачка. Каждое из щупалец сжимало оружие. Неудивительно, что его приняли за чудовище.

Старому нищему ничего не оставалось, кроме как поднять свой тесак. Он опустил ребенка на землю, чтобы сразиться, но как только Сю-эр коснулась пола, тело нищего развалилось на куски.

Ли Хован внезапно осознал, что плачущий ребенок в луже крови — это Сю-эр. Он и подумать не мог, что их новая встреча с семьей Лу будет такой. Сю-эр, рыдая, вцепилась в рукав Ли Хована и указала на театр. Ли Хован подхватил её щупальцем и помчался к зданию.

Вскоре он увидел вывеску театра семьи Лу. Знак, когда-то отделанный золотом и серебром, теперь был объят пламенем. Глядя на рушащееся здание, Ли Хован собрал волю в кулак и вбежал в пылающий театр.

Сцена тоже была в огне. На обрушивающемся помосте стоял старик. Он истерически плакал и смеялся, во весь голос выпевая строки из пьесы. Рядом с ним лежали трупы его сына и невестки.

— «Ясная луна всходит на востоке, и я думаю о матери, что ждет меня дома! Сопровождать тебя — всё равно что овце идти за тигром! Исполнив свой долг перед тобой, я не смог остаться преданным сыном своей семье! Пока звезды сменяют друг друга и Большая Медведица плывет по Небесам, я сижу в тревоге, не в силах уснуть, пока проходит вторая стража ночи...»

— «Я никогда не подводил жителей уезда Гу, так почему же меня призывают золотым медальоном? Я слушаю звон колокола на башне, знаменующий третью стражу, и глаза мои не смеют оторваться от сияния луны, заливающей зал». [1]

Смерть сына и невестки свела Лу Чжуанъюаня с ума.