— Слушайте, Киритани-сэнсэй.

На дворе стоял вечер, в школе уже закончились уроки. Мама с папой были на работе, я же, по какой-то причине, сидел в своей комнате, играя в игры с Киритани-сэнсэем.

— Да? Что такое?

— Сэнсэй, а не слишком вы хороши?! — спросил я у Киритани-сэнсэя, который играл, сидя на моей кровати.

Играли мы в «Zomabrawl» — всем известный файтинг. Для победы в нем нужно было выбросить противника с ринга, и пусть правила казались простыми, выиграть было не так-то легко.

И я — к моему немалому шоку — проиграл Киритани-сэнсэю десять раундов подряд. А это, на минуточку, была моя любимая игра, не считая королевских битв… Мне, как профессиональному геймеру-домоседу, было трудно принять такой исход.

— Ну, я временами поигрываю в эту игру.

— Ага, щас! Наверняка целыми днями в нее играете!

Иначе мне бы не пришлось смотреть, как меня уничтожают все десять матчей.

— Сэнсэй, так вы и сегодня будете только в игры играть?

После того первого визита Киритани-сэнсэй заходил ко мне каждый раз, когда позволяло расписание.

…Как тогда и сказал, он ни разу не пытался затащить меня на уроки. Скорее наоборот — мы сидели у меня дома, играя или обсуждая последние ютубовские видео.

— Думаю, на сегодня мне и этого хватит.

— Вы всегда так говорите, — на мое замечание Киритани-сэнсэй лишь усмехнулся.

Кто-то мог задаться вопросом, что тот творит и годится ли он вообще на роль учителя… но я догадывался, чего добивался мой классный руководитель.

— Что-то я засиделся. Пожалуй, мне пора уже домой. — Проверив время на телефоне, Киритани-сэнсэй поднялся с портфелем в руке.

Мы оба пошли ко входной двери.

— Возможно, на этот раз у меня получится зайти к тебе дня через два.

— П-понятно. Хорошо…

Скорее всего, Киритани-сэнсэй действительно снова придет ко мне домой.

Когда мы говорили, было заметно, что он очень внимательно подбирает слова, словно чтобы не задеть меня ненароком. Думаю, он и в самом деле пытался помочь мне, в отличие от моих прошлых учителей.

«А раз так — не должен ли я пойти ему навстречу?» — подумал я, глядя в спину Киритани-сэнсэю, который уже взялся за дверную ручку.

— Сэнсэй, подождите минутку, — остановил я своего классного руководителя, не дав ему закрыть дверь с той стороны.

Тот обернулся с растерянным выражением на лице. Под его взглядом я начал рассказ, который он, скорее всего, хотел услышать.

— Вообще-то, я еще в средней школе перестал ходить на уроки, совсем.

— С чего вдруг такие откровения? — удивился он.

— Ничего не «вдруг». Сэнсэй, должно быть, вы ждали ждали, пока я откроюсь вам. Так что я решил рассказать, почему перестал появляться в школе.

Мы всё время играли и болтали, не зная забот. Киритани-сэнсэй ни разу не пытался залезть мне в душу, как и я сам не рассказывал ничего о себе.

…Но я знал. Он ждал, когда я расскажу свою историю.

— Да уж. Я столько раз приходил к тебе домой — неудивительно, что ты меня раскусил.

— Ну, это было очевидно.

Но он был хорошим учителем, и не пытался заставить меня говорить. Именно благодаря его подходу я решил поделиться своим не самым приятным прошлым.

— Так вот, я хочу рассказать о том, как я пришел к такой жизни…

— Да, давай послушаем.

Киритани-сэнсэй вернулся и снова снял ботинки. Затем мы пошли в гостиную, чтобы сесть и поговорить.

Когда мы уселись, я рассказал ему о том, почему перестал ходить в школу.

О том, что я признался в любви своей подруге детства Рури, которая нравилась моему лучшему другу Тое. Что из-за этого меня начали травить одноклассники, в особенности мой лучший друг.

О том, что Тоя всегда меня ненавидел. Что Рури, возможно, еще с детства использовала меня, чтобы побыть вместе с Тоей.

Выложил всё как на духу о том, что случилось на третьем году средней школы.

— …Понятно, — только и пробормотал Киритани-сэнсэй, выслушав мой рассказ.

Он не сказал ничего вроде «мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое» или «должно быть, тяжело тебе пришлось», наверное, потому, что я сам был во всём виноват. Я признался в любви девушке, которая нравилась моему лучшему другу.

— Я понимаю, что тут есть и моя вина.

Но меня всё равно потрясло до глубины души, что Тоя, с которым мы столько лет дружили, никогда не питал ко мне теплых чувств, и что Рури тоже могла лишь пользоваться мной. Так что, честно говоря, какая-то часть меня всё ещё их ненавидела.

…Но я всё равно хотел, чтобы Тоя снова стал моим лучшим другом, и мои чувства к Рури тоже никуда не делись.

И я ненавидел себя за это…

— Я больше не знаю, что мне делать, — пробормотал я едва слышным голосом.

Но, в отличие от времени в средней школе, на этот раз на мои слова ответили.

— Не думаю, что можно прожить жизнь, ни разу не ошибившись, — сказал Киритани-сэнсэй и спокойным голосом продолжил: — Но если бы тебе это удалось, ты должен был бы прожить жизнь так, чтобы ни разу ни с кем не поругаться, ни разу никому не солгать, даже по малейшему пустяку. Как считаешь, хоть кому-то такое под силу?

— …Нет, никому. — На мой ответ Киритани-сэнсэй улыбнулся теплой улыбкой.

— Правда ведь? Я считаю, что все время от времени совершают ошибки.

Именно поэтому я признался девушке лучшего друга. Поэтому ненавидел Тою и Рури. Поэтому всё ещё хотел дружить с Тоей и любил Рури. Я насовершал свою долю ошибок.

— Да, возможно, ты поступил неправильно, но я не хочу, чтобы ты ненавидел себя за это, — сказал Киритани-сэнсэй мягким голосом, подводя итог.

— Но…

«Я никак не могу перестать ненавидить себя» — подумалось мне, несмотря на слова классного руководителя.

При виде моих терзаний Киритани-сэнсэй снова заговорил:

— Во время нашей первой встречи я говорил, что помогу тебе выяснить, Кэндзи-кун, что значит быть самим собой.

Такое и правда было. Киритани-сэнсэй говорил, насколько важно делать то, что тебе нравится, и жить своей жизнью… Но когда я ответил, мол, на самом деле не понимаю, что значит быть самим собой, он сказал, что поможет мне выяснить это.

— Думаю, чтобы быть самим собой, тебе сперва нужно полюбить себя.

— Полюбить себя…

— Ага, именно. Не думаю, что можно быть собой, когда ты сам себе не нравишься.

Я считал, что Киритани-сэнсэй был прав. Мне уже было тяжело из-за ненависти к себе. Каждый день был пыткой.

Но с того случая, что бы я ни делал, как бы весело мне ни было, где-то в глубине души таилось чувство вины перед Тоей и Рури, не позволявшее мне смеяться от всей души.

— Как я должен полюбить себя после всего этого? — жалобно спросил я в поисках помощи.

«Да уж, ну и безнадежный же я», — пронеслось у меня в голове после того вопроса.

Но Киритани-сэнсэй не разочаровался во мне, не оставил на произвол судьбы. Он серьезно обдумал всё, через что я проходил, и сказал:

— Может, тебе нужно просто принять свои ошибки.

— Принять?.. — Я растерялся, не совсем понимая смысл его слов.

Наверное, Киритани-сэнсэй заметил это, а потому принялся объяснять:

— Под принятием я имею в виду, что ты должен примириться даже с тем собой, который поступал неправильно.

Я признался девушке, в которую влюбился Тоя. Ненавидел Тою и Рури. Хотел снова стать лучшими друзьями с Тоей. Всё ещё любил Рури.

Мне надо было примириться с частью меня, которая сделала все эти ошибки.

— Кэндзи-кун, ты, который ошибся, — это всё равно ты. Размышляй над своими поступками, но не отрицай ту часть себя, которая их совершила.

— Не отрицать себя… — Я понял, что он пытался донести до меня.

И хоть мне было жаль разочаровывать его, я всё равно…

— Думаю, это окажется громче простых слов. — Пока я молчал, не зная, что сказать, Киритани-сэнсэй достал что-то из портфеля.

И протянул мне.

— …Билет в кино?

— Да. Билет в кино на голливудский фильм.

— Голливудский?

«К чему всё это?» — не понимал я.

— Возможно, если ты посмотришь этот фильм, то у тебя получится понравиться самому себе, Кэндзи-кун.

— П-правда?.. — На мой вопрос Киритани-сэнсэй утвердительно кивнул, с выражением полной уверенности на лице.

— Х-хорошо тогда, — ответил я, взяв билет.

— Ах да. Кэндзи-кун, тебе не будет слишком трудно пойти в кино одному? Может, мне сходить с тобой?

— Нет, уж на фильм-то я могу пойти самостоятельно. Хоть я и затворник, это не значит, что я совсем не выхожу из дому.

— Понял. Значит, у тебя примерно такой же уровень затворничества, как был у меня в старшей школе.

— Как-то радостнее мне от этого не стало…

— Ну, уровень затворничества у нас один, но играю-то я куда лучше тебя.

— Для геймера-домоседа это, считай, плевок в душу! Клянусь, в следующий раз я вас точно размажу, — сказал я с пылом, на что Киритани-сэнсэй коротко рассмеялся.

— Что ж, я сказал всё, что хотел. Пора и честь знать.

— А, да. Эм… спасибо вам, сэнсэй.

— Не за что, я лишь сделал то, что положено учителю, — сказал Киритани-сэнсэй, будто констатировал очевидное. Я подумал, что он в самом деле потрясающий человек.

Он направился ко входу, надел ботинки и взялся за ручку двери.

— Я зайду к тебе где-то через неделю, после того, как посмотришь тот фильм, Кэндзи-кун.

— Хорошо. Я обязательно посмотрю его.

Киритани-сэнсэй кивнул, затем открыл дверь и ушел.

— Какой добрый учитель…

Оглядываясь на всё, что он сделал для меня с нашей самой первой встречи, я верил в это искренне и всем сердцем: Киритани-сэнсэй — самый лучший учитель, которого я когда-либо встречал.

— …Но о чем этот фильм? — задался я вопросом, глядя на билет.

Киритани-сэнсэй сказал, что, возможно, я смогу полюбить себя, если посмотрю этот фильм. Судя по названию, он не казался каким-то особенным — обычное кинцо. Но в нем ведь должно быть что-то особенное, так ведь?..

— …Прошу, — пробормотал я и сжал билет чуть крепче, цепляясь за новую надежду.