Глава 2. Её смерть (2).

Вопреки её воле, прозрачные слёзы, что копились в глазах, предали её, скатившись по щекам и орошая помост у подножия гильотины.

Император мгновение холодно смотрел на неё, после чего поднял руку, подавая знак. В ответ на этот сигнал верёвка, удерживающая лезвие, была перерезана, и вскоре на неё упала тень. Безмолвно улавливая резкий звук рассекаемого ветра, она в последний раз взглянула на зрителей. В её глазах мелькнуло мимолётное замешательство.

Не из-за лезвия гильотины, стремительно приближающегося к её шее. Не из-за императора, в глазах которого, казалось, горело желание убить её собственными руками. И не из-за королевы, которая, при всёй своей показной уязвимости, не скрывала ликования.

«Калли…»

В это мгновение имя, которое она поклялась никогда больше не произносить, едва не слетело с её губ непроизвольно.

Вжух-

Она смутно ощутила, как холодное лезвие коснулось шеи.

Чваак!

Хлынул фонтан крови, и брызги алой жидкости разлетелись вокруг лезвия, отсекшего её голову.

И наконец, тук!

Голова, теперь безжизненная и обессилевшая, лежала так жалко и непримечательно, что трудно было поверить, будто она когда-то венчала благородную особу. Казалось, в ней не осталось и следа того достоинства, что она пыталась сохранить при жизни, - просто окровавленная голова чужого человека. Лишь замешательство, так и не исчезнувшее до конца, застыло в её глазах. Даже яркость взгляда, который она удерживала всего мгновение назад, постепенно угасала.

Зрители, ставшие свидетелями казни, погрузились в молчание. Эта тишина была такой, словно время остановилось. Все они желали её смерти, но, столкнувшись с реальностью смерти лицом к лицу, не могли вымолвить ни слова. В головах стоял такой туман, что они не могли припомнить даже момента, когда нужно было ликовать. Возможно, это было естественно. В конце концов, реальность и фантазия - разные вещи.

Люди, пришедшие с детьми, поспешно закрывали им глаза, другие невольно ахали при виде чудовищного зрелища. У некоторых по спине пробегала дрожь, иных тошнило от кровавой сцены.

Вид живого человека, который внезапно теряет форму и способность двигаться, в одно мгновение становясь безжизненным, был поистине потрясающим зрелищем, леденящим кровь каждого до костей. Сглотнуть слюну казалось почти невозможным.

Но вскоре...

— Вау! Императрица мертва!

Среди тяжёлой тишины кто-то выкрикнул.

После первого возгласа зрители зашевелились и принялись громко кричать. Словно пытаясь компенсировать прежнее молчание, тысячи голосов разом зашумели, всё громче и громче приветствуя её смерть. Одни делали это искренне, другие поддавались влиянию толпы, третьи выкрикивали по разным причинам, оглядываясь по сторонам.

Их слова превратились в нестройный хор тысяч голосов, эхом разнесшийся по Императорскому дворцу. Однако властный голос Императора вновь вернул залу тишину.

— Я объявляю казнь Килианерисы завершённой.

Император, не выказавший ни единого движения во время казни, удостоверившись в её смерти, наконец поднялся с места. Он медленно развернулся и направился прочь.

Почему-то он чувствовал усталость.

Хотя шаги его казались утомленными, в них не было колебаний. На протяжении всего пути он ни разу не обернулся.

Кто-то, возможно, счёл бы его бессердечным перед лицом смерти той, что когда-то была его женой, но такими уж были их отношения всегда.

Между ними не было ничего особенного, вернее, это были отношения хуже, чем у чужих людей.

Шаги его были тяжелее обычного, но он чувствовал большее облегчение, чем когда-либо. С её смертью у него больше не было причин держать оборону во дворце. Он глубоко вздохнул, и свежий воздух, казалось, успокоил его смятенные мысли. Горькая улыбка тронула его губы, столь долго остававшиеся напряжёнными.

Это заняло много времени. Много времени, чтобы отпустить этот груз.

Этой ночью, казалось, он впервые за долгое время сможет крепко спать.

Когда император объявил об окончании казни, ожидавшие солдаты немедленно приступили к действиям: изолировали горожан, собравшихся во дворце, а некоторые занялись телом Килианерисы. Теперь разделенное тело было бережно спрятано в мешок, а брызги крови, разлетевшиеся повсюду, были стёрты без следа несколькими взмахами швабры. Гильотина, запачканная кровью, вскоре была приведена в первозданный вид, готовая казнить следующего.

Сегодняшняя повестка была завершена, но завтра ожидались новые дела. Погружённый в свои мысли, один из солдат, усердно оттиравший пол, рассеянно подумал:

«Кажется, завтра должна быть казнь того печально известного карманника с рынка?»

Событие было не особо важным, так что воспоминания были несколько смутными. Закончив уборку, солдаты удалились по другим делам. Место, которое было заполнено людьми, пришедшими поглазеть на казнь Императрицы, опустело, как во время отлива.

Среди множества людей один мужчина, скрывавшийся в толпе, всё ещё стоял на своём месте, глядя на гильотину так же, как в самом начале, даже после того, как все ушли. В его глазах отпечаталась смерть женщины, пока она не исчезла. Во взгляде, ставшем свидетелем казни, не было ни особого гнева, ни печали. Однако, в отличие от всех остальных, он также не ликовал по поводу её смерти. Без видимой причины он просто стоял там, не сходя с места.

Он думал, что не почувствует печали, думал, что не дрогнет, но во рту у него пересохло. Он даже не осознавал, что крепко сжимает кулак.

Когда большая часть людей исчезла, мужчина, пристально смотревший ещё некоторое время, наконец отвернулся.

— Милорд, может, теперь вернёмся? — непринуждённо спросил его адъютант, подумав, что тот принял решение.

Мужчина медленно кивнул:

— Да, идём.

Тон его был на удивление спокоен, учитывая всю серьёзность того, что он видел смерть знакомого человека. Однако шаги его, когда он уходил, были тяжелы, словно налиты свинцом. Он чувствовал давящее ощущение, словно камень лёг на сердце, но мужчина не придал этому особого значения.

В глазах мира она была злодейкой, и её смерть была заслуженной. Этого он не отрицал.