Детство в моей памяти всплывает тёплым пятнышком света, согревающим сердце. Этот лучик во взрослой жизни как прохладный ветер в жару, как тень от размашистых веток дуба, под которыми ты укрываешься, на миг вновь становясь ребенком. Я люблю предаваться воспоминаниям, вступать в ту уже почти забытую и далекую, словно прожитую другим человеком жизнь.

В ту жизнь, где невинное детское сердце всё ещё верило в сказки о волшебниках, стремилось отыскать забытую тропу в Страну Чудес и было в разы сильнее любой взрослой головы.

Поэтому я всегда любила приезжать на лето к бабушке. К тому покосившемуся домику, обвитому плющом, к малиннику и чистому ручью. В том месте текла особая, деревенская жизнь. Она была наполнена своей красотой, приоткрывала путь к русской сказке.

Эта история произошла в последнее лето моего детства. На дворе стоял жаркий июль, яркое солнце слепило глаза, а мы с мамой и сестрой, оказавшись на пороге бабушкиного дома, не обнаружили её внутри. Положив тяжелые сумки, решили обойти дом и пройти к маленькому, заросшему малиной огороду. Там бабушка любила коротать свои вечера, отдыхая в стареньком кресле и смотря на закат, неумолимо предвещающий ночь. Здесь мы и обнаружили её. Она заснула под тенью яблони, укрывшись старым пледом. Лицо выглядело обеспокоенным, кажется, хватил дурной сон. Только завидев старушку издалека, я сразу же побежала к ней на руки.

–  Бабуля! Ба, вставай!

Я стала крепко обнимать бабушку, тормошить поношенный плед.

–  Встаю, внученька, встаю, – ласково проговорила она, поднимаясь с места. – Проходите, дорогие. Ждала, ждала вас… И не заметила, как сон сморил.

Бабушкин дом всегда пах чем– то особенным: ромашковым чаем, полынью и блинами, которые мы с сестрой любили просить на завтрак. Вот и сейчас, пройдя внутрь, я вновь ощутила родной запах детства. Убранство все то же: низенькая кровать, широкие тяжелые шторы, огромный дубовый шкаф и разноцветный палас.

Сели сразу чаевничать. Бабушка расспрашивала про дела в городе, про нас с сестрой, про школьную жизнь… Но избегала главного вопроса, решившись его задать лишь когда дети разошлись по комнатам.

–  Надолго ли, Машенька, мне к Ваньке– то езжать? – обращалась она к маме.

–  Да что вы, бросьте эту идею! Мы сюда отдыхать приехали, вам помогать. Пусть он тоже от нас отдохнет.

–  Да где это видано! С работы ушел, еще и запил!  Вразумить его надо, раз уж сын мой. Так что поеду я. Тебя в беде не брошу, Машенька.

Их разговор прервала раздраженная сестра. Оглядывая старенькую мебель, печку и одинокий скрипящий диван, она грустнела на глазах. Неловко спросила:

–  Можно я поеду вместе с бабушкой в город? Что мне здесь делать? Гусей гонять?

–  Нет, – как на духу отрезала мама. – Только приехали и сразу уезжать? Да и помощь мне нужна, Настя. Особенно, когда твой отец… В общем, не сейчас.

Сестра свела брови к переносице, но ничего не сказала. Насте было жаль маму, но еще больше ей было жаль себя. Она не хотела погибать от скуки в умирающей деревне с комарами.

–  Утро вечера мудренее, – прекратила сложный разговор бабушка, вновь расставляя по столу чашки с блюдцами, – давайте лучше вечерить сядем.

Ночь была тихой. Полумесяц, словно укрытый одеялом, был обвит молочной дымкой облаков. Его свет проникал сквозь незашторенное окно, красиво освещая одинокую фиалку. Яркие звезды как огоньки блестели, бегая по небу. А я все считала их и будто смотрела в трубу калейдоскопа. Раз звездочка, два, три… А вот и малая медведица вырисовываться началась! Её мама тоже совсем близко, как и моя. Я потянулась к спящей матери, зарылась в её плечах, так и уснув во всеобъемлющем тепле.

Утром мы проводили бабушку, отправив на маршрутку. И потекли безмятежные дни работы и отдыха. Заросший сорняками огород мы привели в порядочный вид уже за пару дней. Как я была горда чистой клумбой, с которой я с особым упорством сорвала весь бабушкин папоротник, приняв несчастного за сорняк!

Ещё я дружила с деревенскими ребятами. Добрые, но с загадкой, хранящейся в их хитром прищуре.

–  Алина, – обращались они ко мне. – А ты лешего боишься?

–  Леших не боюсь! – гордо отвечала я, суя им под нос оберег.

Уезжая к отцу в город, бабушка подарила нам с Настей оберег – зеленый камешек с белыми прожилками.

Всё приговаривала: «Нынче лешие не те уже. Ослабли синеобразные! Но девок– то похищать не перестанут, ерепенятся».

Вспоминая этот разговор, я задала, как оказалось, глупый вопрос.

–  А чего похищают– то? Почему злятся они?

Друзья громко прыснули.

–  Так лес вырубают, много берут. Силы лишают, а люди похищенные их вернуть могут.

–  Даров не приносят лесорубы. Как тут не рассердиться!

–  Да и просто красивых девушек лешие любят, – прервал детей юноша, выросший будто из–под земли. – Женолюбивы они.

Голос его был необычен, напоминал эхо. Сам высокий и худой, с рыжей копной волос и пронзительным, будто звериным взглядом. Странный блеск глаз впивался в память, заставляя холодеть.

Сказав это, он задержал взгляд на камне, который я повязала браслетом на руке, а после ушел так же неожиданно, как и появился.

–  Хам ты, Леша, в разговор чужой встревать! – крикнула ему вслед Весея, одна из моих подруг. – Откуда он только взялся, не уехал разве?

–  Он прав, – протянул другой друг. – По лесу вам с сестрой одним лучше не ходить. Поговаривают, лешие делают из девушек жен – лесавок. Если ей станешь, то навсегда с ним останешься, не отпустит.

Я обернулась в поисках нового знакомого. Но его уже и след простыл, лишь легкий туман стал окутывать поселение, неприятно сводя плечи.

–  Пойду. Мама ждет.