Я — Ким Хён Мин, ученик первого класса начальной школы «Весна Нового Света», номер 11 в списке третьего класса. Моё имя, означающее «мудрый и смышлёный», выбрали родители в надежде, что я вырасту умным.

Но иногда я задаюсь вопросом: означает ли моё имя то, что мне следует расти умным, или же оно подразумевает, что у меня просто нет иного выбора?

С поступлением в начальную школу мне пришлось записаться в ещё одну академию. В наши дни умение писать считается важным, так что это академия сочинительства. Теперь я посещаю семь академий.

Когда я сказал, что это чересчур, мама ответила, что по сравнению с сыном её подруги это вообще ничто. Тогда я спросил её, почему она не усыновила сына своей подруги вместо того, чтобы растить меня. В тот день меня ударили впервые.

Я был настолько зол и расстроен, что сбежал из дома. Я поклялся, что не вернусь к матери, сокрушившей мою гордость, пока не добьюсь успеха.

И вот прошло три дня.

— Мама-а-а!

Я скучаю по маме. Убегая в слезах, я искал её глазами, но её нигде не было.

Вместо этого за мной гнались пугающие мужчины. Всё потому, что я не знал, что даже в попрошайничестве есть свои правила.

— Эй, ты собираешься останавливаться?!

— Стой, ворюга!

Конечно, я сам был отчасти виноват — подгоняемый диким голодом, я украл коробку для пожертвований, стоявшую перед бездомным. Я не ожидал, что получу пощёчину в ту же секунду, как коснусь коробки, хотя те бездомные, которых я видел по ТВ, казались жалкими и добрыми.

В ярости я схватил коробку и припустил прочь, но теперь я жалею об этом, так как чувствую, что меня вот-вот поймают. Если меня схватят, то наверняка утащат в какое-нибудь место вроде «Игры в кальмара»…

Пока я бежал в ужасе и звал маму, кто-то помахал мне из подворотни.

— Сюда!

Тело двинулось само собой. Я бросился в переулок, откуда донесся голос.

В тени подворотни кто-то ростом примерно с меня схватил меня за руку и побежал.

— За мной!

Я бежал, намертво вцепившись в коробку с монетами и следуя за незнакомцем.

Мы петляли по извилистым задворкам и в итоге спрятались в комнате на втором этаже заброшенного здания.

К счастью, за нами никто не погнался, и лишь спустя мгновение, переведя дух, я начал успокаиваться.

Передо мной стояла девочка, на вид моя ровесница. На ней была шапка-бини, а за спиной — старый рюкзак.

Я сразу заметил эти две вещи: когда она сняла шапку, её волосы рассыпались по плечам, а затем она достала из рюкзака бутылку воды и протянула мне.

— На, пей.

Нельзя пить воду, которую предлагают незнакомцы. Это элементарное правило, которое можно выучить, просто глядя сериалы на Netflix.

Но когда я пришёл в себя, я уже жадно глотал воду из бутылки.

Я вернул бутылку и спросил:

— Кто… кто ты?

— А ты кто?

— Я? Я Ким Хён Мин, первый класс, третий поток, номер 11 начальной школы «Весна Нового Света».

— Сколько тебе лет?

— Мне восемь…

Когда я ответил, девочка протянула руку с улыбкой, словно говоря: «Я победила».

— А мне десять. И у меня нет имени.

Я не осмелился спросить, почему у неё нет имени. Вместо этого я пожал ей руку. И дело было не в том, что она на два года старше, а в странном ощущении, ауре, которой она была окутана.

Это чувство походило на робость перед трудными подростками и на неловкость от того, что я не мог подстроиться под её абсолютно свободную манеру бытия. Я не могу точно объяснить эту эмоцию, но в тот момент я определённо столкнулся с чем-то неизведанным.

Так или иначе, именно так я встретил ту девочку.

Так началось наше путешествие.

......

Правила в приюте отличаются от правил в обычных домах.

Если для «нормальных» детей главными целями являются развитие и образование, то суть жизни детей в приюте заключается в выживании и единстве.

Это означает, что верность важнее морали. Это видно по тому, как Ма Ки Хун — человек, исполненный рыцарства, но обделенный мудростью и моралью, — стал лидером приюта.

Что такое это «рыцарство»?

Это нельзя четко определить разумом, скорее — почувствовать сердцем. Однако я могу привести примеры.

Соврать волонтеру, чтобы выманить немного денег на карманные расходы?

Это допустимо.

Стукануть на друга, который получил деньги, соврав волонтеру?

Это недопустимо.

Ввязаться в драку в школе?

Это допустимо.

Убежать, не выручив друга в драке?

Это недопустимо.

Для постороннего приют может показаться логовом зверей, но это не правила, установленные учителями, — это неписаный кодекс, которому следуют сами дети.

В этом мире некому защитить сирот.

Поэтому сироты должны защищать себя сами.

Их метод — сила, их дух — рыцарство.

Поскольку им нужно держаться вместе, чтобы выжить, они закрывают глаза на аморальные поступки друзей.

Мы все — люди внутри одного забора.

И наоборот: совершать зло против собратьев по приюту абсолютно недопустимо.

Впрочем, драться — это нормально. Деритесь сколько влезет, а потом миритесь.

Но воровство — под запретом. Оно оставляет скверный осадок в сердце.

Карманных денег в приюте немного. Редко когда детям удается скопить значительную сумму.

И украсть деньги у другого ребенка?

С этого момента приют превращается в поле битвы всех против всех. Это означает начало краха базовой системы. А во все времена угроза системе каралась как государственная измена.

И за измену полагалась смерть.

— Какая падла это сделала?!

Прежде чем успели вмешаться учителя, старшие воспитанники приюта пришли в ярость.

«Дисциплинарники», отвечающие за порядок, остервенело искали вора.

— Выходи по-хорошему, пока мы по-хорошему просим. Сознаешься честно — спустим на тормозах. Давай, сдавайся.

— Да пошёл ты! Какой нахер «на тормозах»! Слышь, ты, крыса! Лучше не попадайся! Поймаем — уничтожим!

Даже у взрослых поджилки трясутся, когда их ведут в участок за кражу. Люди в массе своей плохо умеют врать. Что уж говорить о ребенке?

Виновника вычислили в мгновение ока.

— Я виновата! Я виновата!

Воровкой оказалась девочка из моего потока.

Она была из тех, кто в открытую завидовал мне.

— Зачем ты…?

— Прости… Я виновата…

Девочка, которую притащили к Ма Ки Хуну и остальным «силовикам», в слезах вернула мне деньги.

Взрослые обычно не доверяют детям крупные суммы, но мне передали приличные средства. Поскольку карты у меня быть не могло, всё было наличными.

— Я… я просто хотела припрятать их на время, а потом вернуть, но сумма оказалась такой большой, что я испугалась и не смогла ничего сказать… Простите…

Но дело было не в сумме. То, что сотрясло социальный порядок приюта, было не вопросом денег, а вопросом доверия.

Впрочем, я был слишком озадачен, чтобы даже злиться.

В конце концов, я — двадцатитрехлетний взрослый. Я как раз собирался поговорить с ней и простить её.

— Внимание всем.

Ма Ки Хун после консультации с учителем по делам учащихся вынес официальный вердикт.

В присутствии ключевых фигур приютского сообщества Ма Ки Хун торжественно объявил:

— В комнату сестер.

— О-о-о-о!

Боже мой.

В комнату сестер.

Это означало провести ночь в комнате старших девочек, которые на несколько классов старше. Наказание основывалось на том, что дети боятся старшаков гораздо больше, чем учителей.

Поскольку это было коллективное наказание, реакция остальных сирот была восторженной.

— Давненько такого не было. Эй, я тебя «радушно» встречу. Жди.

— Эй! Черт! Пришлите её в нашу комнату!

— Я за три дня ярмарки поднял двести тысяч вон, а сколько эта крыса срубила за раз, стащив кошелек Ин Сопа? Настоящая профи.

К воровству у «своего», в отличие от краж на стороне, здесь никогда не относились с пониманием.

Под градом безжалостных насмешек девочка, тронувшая мой кошелек, разрыдалась в голос.

Однако никто ей не сочувствовал. Смех и издевки становились только громче.

В этот момент...

В памяти — то ли моей нынешней, то ли прошлой жизни — всплыл образ мальчика, окруженного и высмеиваемого сверстниками. В основном это были воспоминания из старшей школы.

Эти ужасные картины невольно привели моё тело в движение.

— Прекратите это немедленно!

Я встал спиной к рыдающему ребенку.

Смех приютских детей оборвался.

— Неужели это повод для веселья? Неужели забавно бить и наказывать друг друга, живя в одном приюте?

Кто-то выкрикнул мне в ответ:

— Учитель сказал, что раз она украла деньги, то должна идти в «комнату сестер»!

— Если она украла деньги, заставьте её писать покаянную записку или стоять с поднятыми руками, но не отправляйте её в комнату к старшим девчонкам. Где здесь логика?

Я воззвал к детям.

— Вы же сами знаете, что творится в «комнате сестер»! Старшие девки обступят её, заставят изображать кошку-воришку, поставят на колени лицом к стене, пока не решат, что она достаточно наказана, а когда она попытается уснуть, будут тыкать её пальцами ног в бока и хихикать! Это не что иное, как бесконечное насилие!

Внезапно атмосфера стала гнетущей.

Я продолжил, наращивая напор.

— Справедливо ли получать такое наказание за кражу жалкой суммы? Правильно ли решать ошибки насилием? Я поговорю с учителем и попробую заменить это на покаянное письмо. Она всего лишь шестиклассница. Это естественно, что ровесник может испытывать зависть.

Учителя в приюте обычно не бьют детей напрямую.

Есть те, кто бьет, но если это вскроется, проблем не обобраться. Поэтому карательная функция в приюте часто делегируется самим воспитанникам. Это неофициальное, но де-факто официальное насилие было нормой.

Таким образом, среди нас не было ни одного, кого бы хоть раз не ударил старший.

Насилие передавалось по наследству вот так.

Но теперь всё должно было измениться.

Я говорил с жаром, вкладывая в слова все свои чувства.

— Я понимаю, что она чувствует. Угрюмый мальчишка, который вечно читал книги в углу, вдруг становится знаменитым автором, светится в ТВ-шоу и заколачивает кучу денег. Должно быть, это жутко раздражало.

Я почувствовал за спиной волну шока.

— Разве мы все не в похожей ситуации? Когда мы идем в школу, у других детей есть смартфоны, а у нас — нет. Если мы хотим купить что-то в лавке, нам приходится клянчить деньги у учителя…

— И вдруг ребенок, которого травили в школе, начинает сорить деньгами. Это может заставить любого почувствовать себя ничтожеством!

— Наверняка она сделала это не из жадности. В последнее время она, должно быть, ощущала острую несправедливость и лишения. Она не выдержала и взяла мои вещи, чтобы хоть как-то утешиться.

— В таком отчаянии рука сама может потянуться к кошельку друга...

Бам—

Ма Ки Хун положил руку мне на плечо, прерывая мою речь.

— Заткнись…

— Что?

— Черт возьми, завали хлебало. Умоляю, просто замолчи…

Когда я обернулся, девочка уже рухнула на пол. Она закрыла лицо руками и рыдала навзрыд — куда более горько и безутешно, чем прежде.

Старшие девчонки, которые ещё мгновение назад жаждали её помучить, теперь сами утешали её.

В итоге девочка получила порцию сочувствия от старших и всё-таки ушла в «комнату сестер». Я смотрел на эту сцену с ошеломленным видом.

Остальные дети, словно растеряв весь запал, неодобрительно качали головами и расходились. Уходя, они бросали мне вслед фразочки:

— Ну ты и мразь…

— Нет, я… я не это имел в виду…

— Этот парень реально жуткий…

......

— Вот так всё и вышло… — исповедовался я Лим Ян Уку за столиком, на котором стояли две чашки кофе.

Однако Лим Ян Ук ответил озадаченным голосом:

— …понятненько. Так, а какое отношение это имеет к отказу сниматься в КФ?

— Даже при нынешнем уровне популярности я не могу жить нормально. Если я начну сниматься в КФ и мелькать в шоу, погружаясь в шоу-бизнес, разве я смогу вести нормальную жизнь? Разве это не отнимет моё время для творчества?

— Похоже, в приюте произошло много всего, раз ты несешь этот бред…

— Ты ведь на самом деле именно так и думаешь, верно?

— Да…

— Какая освежающая честность.

И всё же моя ситуация была далека от нормальной.

В приюте «Весна Нового Света» постоянно крутились волонтеры, часто проводились мероприятия с посторонними. Неужели мне придется сталкиваться с подобным каждый раз?

Более того, я жил в комнате ещё с тремя ребятами. Естественно, я не мог запереть дверь. Так что любой ребенок мог просто зайти и даже вытащить деньги из моего кошелька.

Выслушав мои объяснения, Лим Ян Ук внес предложение:

— Ин Соп, а как насчет такого? Компания предоставит тебе студию для жилья. Если это слишком обременительно, можешь просто приходить туда работать. Или мы можем найти отдельное место специально для тебя. Я проверил, это возможно с подписью официального опекуна. Я помогу.

— Щедрое предложение, но…

— Но?

— Я всё ещё не уверен насчёт КФ и развлекательных шоу.

— Ах! Ты меня с ума сведешь!

Лим Ян Ук вцепился пальцами в свою лысину.

Он продолжил убеждать меня с измученным видом:

— Ладно! Договорились! Будем совмещать издательские дела и телеэфиры! Ты снимешься в КФ после этого?

— Нет.

— Ин Соп, если ты и дальше будешь игнорировать мои доводы, у меня закончатся варианты. Пожалуйста, просто снимись в ролике, ладно?

— Хм…

— Деньги и слава — не такие уж грязные и презренные вещи. Нужно зарабатывать, пока есть возможность, чтобы потом творить с достоинством. Разве не лучше предаваться меланхолии в пентхаусе с видом на реку Хан, чем оплакивать жизнь в тесной каморке?

Я понимал досаду Лим Ян Ука. Он наверняка гадает, почему я отказываюсь, когда он предлагает богатство и почет.

Но я знаю, что деньги, популярность и слава — это иллюзии, которые могут рухнуть в любой миг.

Я на собственной шкуре испытал, как мир меняется под действием неподвластного нам провидения. В один прекрасный день весь мир вернулся на десять лет назад.

С того дня мной иногда овладевает страх.

Где гарантия, что то, что случилось однажды, не повторится во второй раз?

Даже если я проживу ещё десять лет, разве не может всё внезапно исчезнуть и вернуться в прошлое?

Я — единственный человек, испытавший на себе хватку абсолютного промысла, столь могущественного, что его можно назвать божеством.

Даже Папа Римский не может быть так уверен в существовании Бога, как я. Он верит в Бога, но я — пережил Бога.

И этот промысел может вернуть меня в прошлое в любой момент. Это было похоже на дуло пистолета, приставленное к моей голове каждую секунду.

В каком-то смысле я — как Сунь Укун на ладони Будды. Я живу на ладони божества. В тот миг, когда она сожмется, мне конец.

Каждый раз, когда я думаю об этом, ледяной страх пробирает меня до костей. Я бессознательно крепче сжимаю одеяло.

Способ преодолеть этот страх прост.

Сосредоточиться не на мире вокруг меня, а на мире внутри меня.

Деньги и слава могут исчезнуть в любое время, но мои произведения останутся навсегда. Где? В моем сердце.

Я мыслю, следовательно, я существую. Пока существую я, мои труды вечно будут жить в моем сердце.

Даже если я вернусь на 10 лет назад, то, что я написал, останется во мне.

Поэтому писательство — это действительно моё всё, та движущая сила, что поддерживает во мне жизнь.

Только ради мечты, а не ради золота или славы, человек может по-настоящему жить.

Я поделился этим осознанием с Лим Ян Уком.

— И всё же, я сомневаюсь насчет КФ…

— Да ладно тебе-е-е!

Лицо Лим Ян Ука покраснело от досады после бессчетного количества отказов.

— Ху-у, ху-у.

Словно варёный осьминог, Лим Ян Ук успокоил себя глубокими вдохами. Чувствуя вину, я осторожно наблюдал за его реакцией.

Между тем...

Лим Ян Ук, почувствовав, что в сердце Мун Ин Сопа накопилось достаточно «вины», начал разыгрывать свою заранее продуманную карту.

С покорным вздохом он произнес:

— Эх… тогда ничего не поделаешь. Если ты действительно хочешь сосредоточиться на письме ради творческой честности, а не ради популярности, я обязан это уважать.

— Простите.

— Нет, всё в порядке. Это я извиняюсь. Должно быть, ты был сильно сбит с толку переходом от обычной жизни к участи звезды. Нам стоило уделить больше внимания психологической поддержке.

— Нет, это скорее моя вина…

— Эй! Давай не будем соревноваться, кто больше виноват. Просто выполни для меня один пункт графика.

— Если это не КФ…

«Этот парень неутомим».

«Всё ещё пытается отвертеться от КФ?»

«Но в этот раз ему не победить».

В душе Лим Ян Ук коварно улыбался, но на его лице не осталось и следа жадности — лишь мягкая улыбка.

Затем он забросил наживку, от которой не смог бы отказаться ни один создатель.

— Говорят, по «Причине смерти» собираются снимать кино?

— ……!!!

......

— Что это? «Причина смерти»?

Юная актриса Ким Бёль нахмурилась, глядя на сценарий, переданный ей менеджером.

С чего бы вдруг сценарий фильма в разгар съемок дорамы?

Они же не рассчитывают, что она будет сниматься в двух проектах одновременно.

— Это мой следующий проект, менеджер?

— Нет, дело не в этом, но, похоже, тебе придется сняться в нем совсем скоро, вероятно, на следующей неделе.

— Что-о-о?!

Глаза Ким Бёль расширились от недоверия, и менеджер начал осторожно её уговаривать:

— Слушай, это всего лишь короткометражка. Написана популярным ныне автором. Основана на романе, понимаешь? Фанаты точно будут смотреть, так что это беспроигрышный вариант. Считай это подработкой.

— Но всё равно, как мы можем снимать это прямо сейчас!

— Да ты посмотри сценарий! Там почти нет диалогов! Короткий метр на двадцать минут, моноспектакль. Ты просто хандришь в комнате в одиночестве. В конце совершаешь суицид, но…

— Как я могу это делать посреди съемок дорамы! А как же эмоциональная целостность!

Вместо того чтобы долго убеждать Ким Бёль, менеджер выбрал более быстрый и прямой путь. Провалить поручение, пришедшее прямиком от СЕО, а не просто от начальника отдела, было абсолютно недопустимо.

— Эй, Ким Бёль.

Когда менеджер, который был старше её более чем на десять лет и находился на уровне лидера команды, нахмурился и стал серьёзным, Ким Бёль, до этого активно протестовавшая, инстинктивно сжалась.

Но вместо того чтобы отчитывать её дальше, менеджер расслабил плечи и тяжело вздохнул.

— Ах, забудь. Какое я имею право тебя отчитывать?

Ким Бёль не нашла что ответить и просто опустила взгляд, чувствуя себя виноватой.

— Я… я прошу прощения.

— За что ты извиняешься, если не сделала ничего плохого? Это всё моя вина. Моя. А ведь я думал, что нашел для тебя хороший проект, заботясь о твоей фильмографии. Если тебе это в тягость, я ничего не могу поделать. Ну да ладно.

— ……

— Кто я такой, чтобы указывать тебе? Ты, наверное, знаешь эту индустрию лучше меня. Если не хочешь — не делай. Решать тебе.

Менеджер, использовав все приемы газлайтинга, наконец ударил по больному месту Ким Бёль для финального удара.

Ким Бёль, актриса-ребёнок, шестнадцать лет.

Она была в том возрасте, когда определение «ребёнок» в словосочетании «актриса-ребёнок» начинало стираться.

Ей нужно было либо успешно сменить амплуа и стать «просто» актрисой, либо быть забытой и превратиться в «бывшую» актрису.

И она хотела остаться актрисой.

Потому что этого хотела её мать.

— Я сделаю это…

— Правда? Мудрое решение.

......

«Я хочу бросить актерство…»

Ким Бёль распласталась на диване в гримерке фильма «Причина смерти», словно подвявшая кимчи.

Просить выходной у съемочной группы дорамы было стрессом, и ситуация с поездкой сюда прямиком из школы, даже без переодевания, тоже была стрессом.

То, что на прошлой неделе менеджер швырнул ей этот сценарий, было стрессом, а тот факт, что она до сих пор не завязала с актерством — стрессом совсем иного уровня.

«В какой момент всё пошло не так…»

Поначалу ей действительно нравилось играть.

Но со временем она осознала: чем серьезнее она относится к игре, тем меньше в ней остается радости и тем больше она превращается в рутину, разъедающую душу.

Как можно получать от этого удовольствие?

Теперь она просто держалась в этой индустрии по-детски глупой причине — не желая разочаровывать мать. Да и вряд ли она могла бы снова взяться за учебу на данном этапе.

Жизнь была просто тяжелой.

Слишком тяжелой, чтобы её жить.

Всё казалось бессмысленным, и она чувствовала, как медленно загнивает изнутри.

Как раз в этот момент дверь в гримерку отъехала в сторону.

— Ну что еще?

Голос Ким Бёль прозвучал резко.

Она испугалась, что это может быть кто-то важный — сердце ушло в пятки при этой мысли...

...но, к счастью, человек, просунувший голову в дверь, оказался совсем юным мальчиком.

Ким Бёль почувствовала горечь оттого, что ей приходится взвешивать каждое слово даже перед руководством.

Поэтому она резко бросила растерянно моргающему младшему коллеге:

— Чего тебе?

— А?

— Ты поздороваться не хочешь?

Это была их первая встреча.