Весь следующий день Майрон не прикасался к музыкальному инструменту. Ему казалось, что стоило лишь задеть черно-белые клавиши, как в дом тут же явились бы бандиты по его душу. Рен не уговаривала – она была погружена в глубокие раздумья. Искры людей, которые могли больше, чем остальные, всегда ценились выше среди существ. Ими торговали на черном рынке, срывая глотки за прилавками – если душу не поглотить в течение пары дней, она испарится. Поглотивший искру художника писал удивительные картины, писателя – сыпал захватывающими идеями. Душа атлета давала необычайную силу, а поэта – превращала мир в сплетение рифм и гармонии. Удивительный катализатор. Рен помнила, что Восковая мама собирала искры просто так, чтобы согреться – вряд ли ей нужны были чужие таланты, если она знала о них, разумеется. Удивительное явление, искра – последняя обитель света в увязшем в грязи мире.

Отнимать свет, чтобы обменять его на монету – последняя ступень цинизма, после лишь полное обесчеловечение.

– Ты сегодня очень молчаливая, – заметил Майрон, вытаскивая из кармана брюк яблоко. – Грустишь без музыки?

– Нет, – нехотя отозвалась Рен.

– М-м-м, – промычал Майрон. – Есть хочешь?

– Неплохо бы, – произнесла Рен, поднимаясь с пола.

Она прошлепала босыми ногами к входной двери и выскользнула наружу. Снова тихонько моросил дождь: капли упали на широкую переносицу Рен, омыли вытаращенные глаза, прилипли к уголкам губ, как бусины. Девочка устремилась к лесу, в котором еще водилась дичь, и вдруг остановилась. Крылья чумазого носа затрепетали. Вода не смыла целиком запах вчерашних пришельцев, который остался на кустах черники и терновнике, как пахучие отпечатки. Рен приняла неожиданно для себя совершенно сумасшедшее решение. Она не знала, что будет делать, когда дойдет до конца, до клубочка, в который свивается эта невидимая нить, но что-то подсказывало, что ничего плохого не случится.

Рен поддалась чутью и интуиции. Запах временами слабел, а то и исчезал совсем, но кое-где оставался такими яркими пятнами, что становилось ясно – здесь они останавливались, чтобы передохнуть. Их легкие были заражены инфекцией, и этот запах гнили и болезни въелся в другой, кислый – кожи. Дождь уныло моросил, а потом вдруг решительно зарядил по листьям, сбивая драгоценный след. Рен не успела испугаться, что нить прервется – она уже вышла к густым кустам, за которыми запах был сильнее всего. Здесь стояли неуклюжие вигвамчики из веток и клеенки, укрепленные глиной. Над горкой дров, безнадежно вымоченных, дождем, стоял на коленях мужчина и безуспешно пытался зажечь огонь. Рен наблюдала за ним. Рыжеватые волосы на веснушчатых руках торчали дыбом от холода, шевелюра цвета ржавчины была всклокочена и спутана. Мужчина тихо ругался и вытирал влагу с лица рукавом, но не оставлял попыток. Кроме него на поляне не было никого.

Тогда Рен вышла из своего укрытия. Их взгляды встретились. В светло-карих глазах мужчины сначала не было страха, только усталость и непонимание. Он таращился на круглое лицо девочки под капюшоном, запятнанное сажей, на черный оборванный плащ и босые ноги. Спустя мгновение до него дошло, что не так  во всей этой ситуации. И тогда Рен сбросила свои лохмотья.

Все случилось быстро. Рен возвращалась в дом, насытившись и чувствуя смутное удовлетворение от своего жестокого, но справедливого поступка. Она была уверена, что кровь на поляне смоет еще до того, как туда заявятся друзья того мужчины... и уж точно никто из них не догадался бы взглянуть наверх, чтобы увидеть, как раскачивается, словно жуткий маятник, распятый в кронах мертвец.

***

Вечером Рен изъявила жгучее желание посидеть за фортепьяно и понажимать на клавиши. Майрон был обеспокоен ее решением, но разрешил: устало улыбаясь, он смотрел на то, как грязные пальчики опускают сначала белое, потом черное.

Рен подбирала звуки. Ей казалось, что инструмент больше не кричал так истошно, как в первые минуты их знакомства. Теперь он недружелюбно ворчал или испуганно ойкал, в зависимости от того, куда нажимала Рен. И все равно это не было похоже на ту завораживающую музыку, о которой говорил Майрон.

– То, что ты делаешь – извлекаешь звуки, – сказал хозяин инструмента, тяжело поднимаясь с софы. – А нужно писать музыку. Я тебе покажу, смотри.

Рен сползла со стула, освобождая место наставнику, и с любопытством склонила голову. Майрон сел, откинув фалды воображаемого фрака, и, мягко качнув головой, принялся перебирать клавиши, словно что-то искал.

– Это называется «К Элизе», – пояснил он, перелистывая нотную тетрадь и при этом наигрывая одной рукой. – Дивная музыка.

Старый дом в глуши прислушивался к голосу фортепьяно. Он устало засел в высохших травах, как большая лягушка, и смотрел с грустью вперед, в туманные дали, в серебристую речушку, змеившуюся между холмами. Лес шептал, как неуемные слушатели. На опушке остановилась лиса и прислушалась. Прежде она никогда не слышала музыки. Два тяжелых, пропитанных влагой ворона уселись на почтовый ящик, угрюмо уставились на окна дома, откуда доносились необычные звуки. Все вокруг – роса и травы, почтовый ящик с воронами и лес с лисами, увядший сад – все прислушивались к музыке, чувствуя себя частью чего-то большего.

Майрон осторожно завершил композицию и обернулся к Рен. На его губах блуждала непонятная улыбка.

– Ну, как?

– Это красиво, – сказала Рен. – Я слышала что-то красивое, мне кажется. А ты сможешь так снова?

– Да, только что-то другое, хорошо?

Майрон кивнул и задумался. Его руки несмело побродили по клавишам, потом убежали в противоположную сторону, а затем нежно принялись выписывать музыку. Рен подняла руку над головой и растопырила пальцы, разглядывая грязные ногти. Она слышала что-то необычное: фортепьяно разговаривало с ней. Рен видела саму себя. Рен видела свое прошлое и будущее. Ей стало ужасно одиноко, а в следующий момент мотив убедил ее, что нет причин для беспокойства. У Рен был друг. У Рен есть друг.

Музыка ушла, еще какое-то время потревожив воздух. Девочка опустила руку. Она чувствовала слабость, но вместе с тем спокойствие. У них получилось. Майрон рассказал ей историю на языке музыки, и понять ее оказалось легче, чем что-либо.

Рен услышала музыку. Но после, сколько Майрон ни старался воспроизвести эту же мелодию, у него ничего не вышло.