[ https://youtu.be/oakA7RLvmWs ]

…

- С новый годом вас, господин Шон, - Ангелика положила на стол тарелку с горячим имбирным печеньем и кофе.

- И тебя, моя дорогая, - я кротко ей улыбнулся и напряг лоб, пытаясь нащупать в одном из ящиков стола свою трубку. – Скоро праздновать будут. Иди поскорее отдыхать. Тебя уже, наверное, ждут.

- Хорошо, спасибо вам, господин Шон, за всё. Особенно, что помогли в трудную минуту и устроили.

- Чего уж там, - я улыбнулся ей и покивал головой, - без твоей помощи я нынче как беспомощный котёнок, так что это тебе спасибо, - отодвинул стул назад и переключил всё своё внимание на поиск курева.

- Вы только долго здесь не сидите, идите домой, как закончите с бумагами. Клиентов сегодня нет и вам всё ещё нужен отдых, - после того, как я не на шутку простудился, моя секретарша сделалась куда более настойчивой, особенно в сфере моего личного здоровья.

- Хорошо, дорогая, ты только поспеши, последний автобус уедет через тридцать минут.

- И ешё, Господин Шон, - сказала она, встав у двери, - ваш лечащий врач настоятельно порекомендовал вам не курить ближайший месяц, поэтому трубку я забрала.

Я вздохнул, сжал губы и проводил свою секретаршу взглядом. Щелчок двери и я остался один на один со своим одиночеством. Трескались поленья в камине, стучала секундная стрелка, еле-еле шуршал радиоприемник, из которого доносилась почти неуловимая новогодняя мелодия. Печенье выдалось на славу, кофе тоже, жаль, табака нет.

К треску, шуршанию и тиканью добавился новый звук – постукивание, доносящееся с окна. Я подошёл к нему и увидел синеватую птичку; она увлечённо рылась в снегу на подоконнике, случайно задевая стекло своим длинным и пёстрым хвостом. Где-то вдали, в небе, что-то лопнуло и на город посыпались разноцветные горящие блёстки. Птичка встрепенулась, неловко выкарабкалась из миниатюрной снежной норы и улетела прочь. В небе вновь раздались хлопки преждевременных фейерверков – людям не терпелось дождаться курантов.

Я простоял целую минуту, пялясь в окно и не моргая. Удивительно, как быстро течёт время. Казалось, ещё вчера опадали листья, потом падал снег, а теперь серпантин. От этой мысли сделалось тоскливо. Время не течёт, оно летит, пожалуй, слишком быстро. Особенно для человека. Я бы даже сказал, исключительно для человека. На мгновение мне захотелось сделаться свободным от безжалостного и неостановимого хода секундной стрелки, я решительно зашагал к часам и остановил их за десять минут до начала нового дня, нового года.

Дверь неожиданно отворилась. Не успел я испуганно обернуться, как услышал упрёк в свой адрес.

- Вашей секретарши почему-то нет на рабочем месте, - писатель зыркал по сторонам.

- Да что-же это такое! - я положил часы на кресло, взвёл руками и быстро подошёл к надоедливому. – Сегодня праздник в самом деле, я её отпустил.

- Ах, поэтому дверь была закрыта? – нахмурился он.

- Да, наверное. А она была?

- Была, – утвердил худой, снимая пальто.

- А как вы вошли?

- Через заднюю, - теперь писатель приблизился к креслу, глянул на часы и зачем-то взял их в руки.

- А задняя что, открыта?

- Теперь да, обычно вы оставляете ключ под ковриком.

- Это же противозаконно! – чуть ли не взвыл я.

- Противозаконно что? – он, словно в испуге, напрягся.

- Вы в самом деле такой недалёкий или только притворяетесь? – недоумевал я, наблюдая, как писака с деловитым видом запускает часы. Он ведь, фактически, ворвался в чужое здание.

- Почему вы сразу же, со входу, бросаетесь на меня оскорблениями? Я всего-то проходил мимо и увидел горящий свет, решил заглянуть, чтобы просить у вас помощи.

- Я не знаю почему Нил Карго взял интервью у Генуи, а не у вас, - ткнул пальцем в небо.

- Нет, меня интересует другое дело, но вы, Шон, к слову, затронули очень интересный вопрос, который…

- Давайте только по вашему делу, - устало почти взмолил я. - И ещё, сходим вниз, я попробую сделать кофе.

- Попробуете?

Мы направились на первый этаж. Там, у лестницы, сквозило – писатель не закрыл за собой дверь. После упрёка в его адрес, он настойчиво уверял, что всё же закрыл за собой, но я не склонен верить людям, которые ни с того, ни с сего употребляют слово “наверное”.

- Чем я мог сегодня вам понадобится? – мы вошли в маленькую кухню, на которой, обычно, хозяйничала Ангелика. Именно она и указывала мне, какие вещи следует докупить, чтобы секретарше было удобно готовить для меня завтраки, обеды и ужины.

- Ответьте мне, если не затруднит, Шон, - скромным голосом начал писатель, - как можно сказать человеку, что его книга не очень, при этом не обидев его?

Я завис на некоторое время. Всё слово замерло. Встало. В голове появился лишь один вопрос.

- Что? – я чуть было не рассмеялся. – Вы-то? Не хотите обидеть?

- А что вы, собственно говоря, радуетесь?! – ошалело произнёс блёклый. – Да, не хочу. И с чего бы мне обижать своего близкого родственника?

- Так, прошу, давайте по порядку, - всё ещё отсмеивался я, - у вас есть пишущие родственники? Ничего о них не слышал.

- Потому, что их нет, пока-что. И надеюсь, не станет… Что вы делаете? – писатель подошёл ближе.

- Пытаюсь включить эту… как её? – я почесал затылок. – Плиту. Чтобы сделать кофе.

- Вы просто пустили газ, зажгите, - он указал мне на короб очень длинных спичек. Забавные спички. – Скоро прибудет моя младшая сестра. Ей вот-вот исполнилось девятнадцать, и она решила переехать в наш город.

- И стать писателем?

- Нет, она музыкант, но у неё есть наброски книжки, которую она хотела бы издать. А я не хочу, чтобы она хотела, понимаете?

- А что за книжка? Связанная с музыкой?

- Нет. Романтическая чушь. От неё я чуть не подавился отбеливателем. – Писатель сказал про отбеливатель столь невзначай, что от неожиданности я завис вновь. Зажжённая спичка выпала из моих рук прямо на ковёр. Худой начал топтать медленно разгорающееся пламя, – Что вы делаете в конце-то концов! Как будто впервые на кухне!

- Простите, отбеливателем? – второй раз за день я недоумевающе уставился на писателя. – И вообще-то я, действительно, впервые на кухне, - теперь уже писатель уставился на меня как на идиота.

- Вы не разу не готовили? – писатель развёл руками.

- Вы пили отбеливатель? – я поднял брови.

- Нет, - ответил я.

- Да, - ответил он.

- Давайте сначала начнём с вас. Почему вы пили отбеливатель?

- Долгая история. Так, отойдите от плиты, не иначе с вашей неторопливостью мы взлетим на воздух.

Я отошёл, сел на округлую столешницу и настойчиво проговорил: «Начинайте историю».

- Тут и начинать нечего, - блёклый осматривался по сторонам. - Где у вас турка?

- Что это?

- Понятно, - он махнул на меня рукой и начал рыться в ящиках, - Слушайте дальше. Моя сестра, Виолетта, написала романтику, от которой весь мой имидж может пойти к чертям, понимаете?

- Мол, из-за того, что вы родственники?

- Именно. Нельзя иметь в семействе писателя-гения и… и мою сестру.

- Неужели всё настолько плохо? Или вам не нравится романтика?

- Я нейтрален к романтике. Да и в целом-то всё хорошо, я даже, почти уверен, что её книга будет покупаться лучше, чем моя. Но уж поверьте, продаваемость — это не признак качества.

- Верю. А в чём собственно проблема?

- В моей матери. Вернее, в её привычке читать своим детям морали. Я, слава богу вынес это, а Виолетта в конец подчинилась её идеологии. И теперь эта дрянная мораль ползает по страницам её книги. И ведь в чём беда, будь это всего лишь плохо написанное чтиво, я бы просто-напросто указал на это, но тут всё наоборот – произведение очень даже хорошее. Как никак я готовил Виолетту к экзаменам, поэтому пишет она отлично, но мораль… но мораль, - он потряс руками, после залил воду и засыпал кофе в штуку, которую ранее назвал “турка”, - она буквально указывает читателю, что есть хорошо, а что плохо. А это, простите за тавтологию, плохо.

- Разве это так ужасно?

- Мораль талдычили только в античной классике, понимаете? Всё там было примитивно: и сюжеты, и персонажи, и их мотивы. А сейчас, новое, почти новейшее время. Её «не предавайте никогда и женитесь на той, кого любите, а не кто богаче» звучит слишком примитивно. Ведь знаете, новички-авторы даже не задумываются над тем, что порой их темы мало того, что скудны на новизну, так ещё и по-детски наивны. «Дружить - хорошо», «делать другим больно - плохо», «предавать нельзя», «блуд – это грех», и вообще «курить вредно»!

- Кстати о курить, у вас не будет табаку? – жалобно обратился я, - Уж больно хочется.

- Оставил в пальто. Сейчас принесу.

Он ушёл, оставив меня на едине с мыслями о морали. В турке что-то забурлило, пошли пузыри. Я вскочил и хотел попытаться отключить огонь, но остановился. Стало страшно, особенно после слов писателя, про “взлетим на воздух”. Кофе кипело, шипело при прямом контакте с огнём, а я уже проклинал себя за то, что отправил писаку наверх, хотя мог сходить сам.

Худой вернулся, протянул мне сигару и лицо его сделалось мерзким, при виде опалённой турки.

- Вы в самом деле не умеете готовить? – он вылил неудавшийся кофе в раковину и принялся намывать посудину.

- Нет, - курение расслабляло, особенно после испытанного стресса.

- А как же вы кушаете?

- Ангелика готовит, или покупаю в ресторане уже готовое.

- Вы какой-то неправильный.

- Я плох в готовке, стирке, уборке и подобных вещах, - отмахнулся я, - ибо это всё мирское и суетливое. За подобную работу не грех и заплатить.

- Именно из-за таких как вы и наступают тяжелые времена, - непонятно в чём упрекнул меня писака.

- Вы не закончили рассказ.

- Ах да, я вернусь к начатому. Обещаю вам когда-нибудь рассказать про темы в литературе, но не сегодня. Продолжим с книг, читающих морали.  Плохи они потому, что невероятно наивны… хотя я это уже говорил. Плохи они тем, что до жути надоедливы, словно тебя насилу посадили напротив дремучего старика, который говорит, что хорошо – есть хорошо, потому, что это хорошо, а плохо – есть плохо, потому, что… вы и сами поняли. А такого быть не должно. В литературе нет места чтению морали, литература ничему не учит. Она всего лишь показывает то, к чему можно прийти в тех или иных условиях, при том или ином выборе. А читатель уже сам делает эти выводы и учится на них, или не делает и не учится, если не хочет, помните нашу беседу про бога-читателя?

- Прошу, не напоминайте, - я показал ладони. – В тот вечер я схватил грипп и бредил, а вы, смею напомнить, меня ещё по пабам таскали.

- Надо же, тогда понятно, почему вы вели себя так странно и две недели подряд не принимали клиентов… - писатель поставил турку с новым кофе на огонь. -  Продолжим…

Нас прервал грохот на улице. Били куранты. Пришлось подождать, наблюдая за радужными вспышками через маленькое оконце у самого потолка. Кто-то громко скандировал поздравления и пожелания всего наилучшего. В конце концов я плюнул на этот кофе, попросил приятеля отключить плиту и повёл его на второй этаж.

- Лучше уж коньяк, - уверял я, - до расскажите, пожалуйста про мораль, объясните причём тут отбеливатель, потом мы немного выпьем и по домам.

- Отбеливатель прекрасно очищает все грязные пятна, но и цвета тоже. Доводит до стерильных, я бы сказал, пресных оттенков. По работе Виолетты словно прошлись отбеливателем. История была идеальной настолько, что в неё не хотелось верить. Видите-ли, я не великий злодей, и не говорю, что писать про мораль нельзя и нужно описывать сплошную чернуху, где вершится лишь зло и несправедливость (по сути, оба этих подхода ничем друг от друга не отличаются), я говорю про то, что во всём должны быть полутона. Как говорил мой почивший друг: «чтобы бог утонул в твоей книге – не сиди на мели, пиши глубже».

Наши стаканы столкнулись. Мы выпили и смолкли на несколько минут. Молча начали одеваться. Я затушил камин, писатель с нескрываемой насторожённостью наблюдал за этим.

- Просто скажите своей сестре, - вконец решился на ответ я, - что её книга прекрасна. Сделайте ей подарок на праздник, - я похлопал друга по плечу, и мы обнялись.

Часы, оставленные на кресле, пробили полночь.