Дзюро и Хикару, согласно приказу Совета Восьми, были направлены на западный наблюдательный пункт, чтобы защищать границу от возможной угрозы. Не было ни врагов, ни подозрительной активности — только ветер. Два сильнейших воина сидели на одном из высоких каменных выступов, где им открывался вид на пустую, мертвую долину.

Прошло уже больше трёх часов.

Дзюро устало вытянул ноги, оперевшись локтями о колени, и тихо выругался.

— …Блин. Ну и почему мы сидим тут? — пробормотал он с раздражением, ковыряя ногтем трещинку в камне. — Я думал, нас сразу пошлют на передовую — бить морды врагам, а в итоге мы торчим тут, как какие-то… дозорные. Даже не дозорные. Как статуи. Мне бы проверить нарушителей… — Он замолчал на полуслове, опустив взгляд в пустоту перед собой. — Это грустно, если честно.

Хикару, сидевший рядом с прямой спиной, сложив руки на коленях, бросил на него короткий взгляд, но не сразу ответил. Он немного подумал, посмотрел на серое небо и только потом тихо сказал:

— Да, это действительно странно. Мы — сильнейшие, лучшие из 15 рангов, и всё же нас отправили в самую тихую точку. Может, у них на это есть причины?

Дзюро усмехнулся. Его настроение скакало от раздражения к иронии и обратно.

— Ну… не знаю, — сказал он, чуть повернув голову к другу. — Наверное, ты прав. Но, чёрт возьми, я устал сидеть на месте.

Хикару улыбнулся — немного, почти незаметно.

А у меня затекла левая нога, и уже полчаса как. Но я решил не жаловаться — вдруг ты подумаешь, что я слабак.

— Ага, скажи это ещё раз, и я тебя скину с этой скалы. Вместе с твоей затёкшей ногой, — фыркнул Дзюро и потянулся, подняв руки вверх. — А вообще, Хикару… ты не задумывался, почему в последнее время Совет стал таким… скрытным?

— Я думал, ты не замечал, — сразу ответил Хикару, и в его голосе мелькнула нотка серьезности. — Последние три совета проходили за закрытыми дверями. Даже нам, “сильнейшим”, не раскрыли всей информации. И это тревожит.

— Именно, — кивнул Дзюро. — Всё как будто… мутнеет. Знаешь, как вода в болоте. Сначала прозрачная, потом что-то падает на дно, поднимается ил, и ты больше не видишь, что под поверхностью.

— Интересная метафора, — сказал Хикару. — И пугающе точная. Мне кажется, что мы давно уже не просто солдаты. Мы — пешки в большой игре. Только не знаем, чья это доска.

— А ты только сейчас это понял? — медленно произнёс Дзюро, поворачивая голову к Хикару, в глазах которого мерцал лёгкий отблеск скепсиса. — Мы всегда были пешками. Все до единого. Ты, я, Совет, обычные люди на улицах, даже те, кто считает себя “королём” на этой доске. Просто у каждого из нас — своя клетка. Кто-то двигается вперёд, кто-то стоит на месте, кто-то жертвует собой ради чужой победы.

Он сделал паузу, глядя вдаль. Ветер тронул прядь его волос, и голос стал тише, почти как шепот, но в нём звучала тяжёлая сила.

— Люди всю свою жизнь пляшут по правилам, которые сами же не создавали. Мы рождаемся, уже втянутые в игру, чьи фигуры расставлены задолго до нас. Нас учат, как думать, как чувствовать, кого любить, кого бояться, во что верить. А потом говорят: “Иди вперёд, живи как хочешь”. Но доска всё равно под ногами. И король на ней — не ты.

Он усмехнулся, но в его усмешке не было радости.

— Мне иногда кажется, что свобода — это самая изощрённая иллюзия. Тебе дают выбор между двумя дорогами, но обе ведут к одной и той же клетке. Просто ты сам выбираешь, по какой из них туда дойти. И вот ты думаешь, что контролируешь свою жизнь, а на самом деле — тебя ведёт чей-то невидимый палец. Хочешь ты этого или нет.

Он резко поднялся, отвернувшись от скалы, будто ему стало тесно сидеть в этой точке мира.

— И самое страшное, Хикару, — продолжил он, не оборачиваясь, — это не то, что мы пешки. Самое страшное — это то, что большинство даже не осознаёт, что они в игре. Они живут, любят, умирают… так и не поняв, что кто-то двигал ими всё это время. И когда наконец открываешь глаза — доска уже горит, фигуры расплавлены, а правила никто больше не помнит.

Он замолчал. Воздух вокруг будто сгустился. Где-то вдалеке ударила молния, хотя небо было ещё светлым.

— Поэтому, — выдохнул он, наконец, медленно оборачиваясь к Хикару, — если уж я пешка, то хотя бы хочу знать, за что умираю. Или за кого. И чья рука в этот раз готова сбросить меня с доски.

Хикару молчал несколько мгновений. Его глаза были прикованы к Дзюро, но взгляд был не резкий, не испытующий — скорее задумчивый, даже мягкий. Ветер трепал края его мантии, и тишина будто ещё какое-то время удерживала вес сказанных слов в воздухе.

Он вдруг тихо усмехнулся, покачав головой.

— М-да… — произнёс он, чуть склонившись вперёд. — А ты мне ещё говоришь, что я тут философ. Послушал бы себя со стороны. Ты сейчас выдал такую речь, что сам Верховный из Совета бы встал и зааплодировал.

Он слегка улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Я, признаться, поражён. Всегда думал о тебе как о человеке действия — прямом, немного вспыльчивом, но честном. А тут — целый мир внутри. Словно вулкан, который обычно спит, но иногда извергает огонь… не разрушения, а истины.

Хикару немного помолчал, потом продолжил, уже более тихим голосом, почти как друг, заглянувший в неведомую комнату души.

— Ты молод… но мыслишь, будто прожил сто жизней. Я давно не слышал ничего настолько точного и болезненно правдивого. И… это заставляет меня смотреть на тебя иначе. Не просто как на напарника, не как на солдата… а как на человека, которому действительно есть что сказать в этом мире.

Он откинулся назад, посмотрел в серое небо и с лёгкой грустью добавил:

— Расскажешь о себе, Дзюро? Не о тренировках, не о миссиях, не о победах. А о себе. О том, что внутри. Откуда в тебе такая боль, такая зрелость и такая жажда понять? Я слушаю. Без масок, без ролей. Только ты и твой голос. У нас с тобой ещё пара часов до смены — почему бы не использовать их на что-то настоящее?

Он повернул голову, взгляд — спокойный, открытый, немного грустный.

— Я думаю, я только начинаю тебя узнавать. И мне это, если честно, нравится.

Дзюро усмехнулся, перевёл взгляд на Хикару, а потом вдруг тихо рассмеялся. Не громко — как будто смех был больше для того, чтобы разбить неловкость.

— Хочешь узнать о моём детстве? — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Ну, как хочешь. Приготовься — это будет весёлая история. Почти как сказка… с очень грустным концом.

Он прищурился, будто вспоминая картинку из прошлого, и начал с легкой, почти насмешливой интонацией:

— У меня была самая обычная семья. Мама — ласковая, добрая женщина, отец — сначала нормальный парень, работяга. Я рос счастливым ребёнком. Мы гуляли, ели сладкое, смеялись. Всё было как в дешёвой рекламе счастья. Я даже мечтал когда-то стать врачом. Или, хм, каким-то супергероем.

Он на миг замолчал, улыбка осталась, но в голосе появилась тугая нить.

— Но однажды отец начал пить. Сильно. Так, что запах перегара стал частью интерьера. У него появилась зависимость. Агрессия. Крики. Руки. Он начал бить маму.

Он провёл рукой по затылку, будто хотел отогнать тяжёлое воспоминание, но не смог.

— Мама… она всегда говорила, что всё хорошо. Улыбалась, даже с фингалом под глазом. Говорила: «Сынок, это ничего. Главное — не бойся. Всё наладится». Она смеялась, будто боль была не настоящей. Словно игра.

Он перевёл взгляд в сторону, в небо, которое к этому моменту затянуло лёгкой дымкой.

— Но однажды… однажды он почти задушил её прямо у меня на глазах. Я не знаю, что тогда во мне проснулось. Может, страх, может, отчаяние. А может — что-то, что я до сих пор боюсь назвать по имени.

Он тяжело вздохнул.

— Я схватил кухонный нож. Маленький, тупой. И вонзил его отцу в спину. Просто так, как мог. Не думая. Он выронил её из рук… но было уже поздно. Мама уже не дышала. Уже не говорила «всё хорошо».

Он замолчал на несколько секунд. Потом снова заговорил, уже почти шёпотом:

— Её последние слова… они навсегда отпечатались у меня внутри. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. До последнего. И сказала:

«Сынок… помни: всегда улыбайся. Всё будет хорошо. Будь добрым… и прости меня».

Он закрыл глаза на мгновение, будто слышал эти слова снова, где-то далеко — в другом времени, в другом мире.

— После этого… она умерла. А я остался. Один. С её улыбкой в голове. И ножом в руке.

Он снова усмехнулся, но теперь в этой усмешке была только боль, завернутая в маску легкости.

— Так вот, Хикару. Ты спрашивал, почему я всегда улыбаюсь? Почему шучу, когда страшно? Вот и ответ. Я улыбаюсь… потому что по-другому просто не умею. Я улыбаюсь, чтобы не сойти с ума.

Он опустил глаза, потом взглянул прямо на Хикару.

— И если однажды я перестану — знай, внутри меня всё уже давно умерло.

Хикару сидел молча. Его лицо было напряжённым, но не от неприязни — от глубокой, почти невыносимой тишины внутри. Слова Дзюро, как нож, прошли сквозь сердце. Он не сразу нашёлся с ответом — слишком многое в этом рассказе требовало осмысления.

Наконец он чуть опустил голову, медленно выдохнул и тихо сказал:

— Прости… Я не знал, что это настолько личное. И всё же… спасибо, Дзюро. Спасибо, что поделился этим. Это требует мужества — открыть душу вот так. Не каждому под силу. И я…

Он замолчал, покачал головой, глядя в землю.

— Я теперь понимаю тебя лучше. И… знаешь, в какой-то степени даже завидую — не твоей боли, нет. А тому, что ты всё ещё умеешь улыбаться. Что ты не сгорел тогда окончательно. Я бы, наверное, не справился.

Дзюро тихо рассмеялся. Уже без боли. Просто — легко, как будто ему стало чуть-чуть легче.

— Улыбка — это не спасение, Хикару, — ответил он. — Это моя броня. И, может, это всё, что у меня осталось от неё.

Хикару чуть улыбнулся в ответ, протянул руку и сжал плечо Дзюро. Жест был крепкий, но в нём не было жалости — только уважение.

И в этот самый момент… тишина, словно порванная незримой рукой, дрогнула.

Хрусть.

Сухая ветка под чьим-то сапогом.

Топ… топ…

Где-то сзади, между деревьями, прозвучали шаги. Ровные. Не спешащие. Словно идущий человек знал, что его заметят.

— Ты это слышал? — мгновенно напрягся Хикару, его рука почти незаметно потянулась к оружию.

— Ага, — кивнул Дзюро, уже вставая. — Кто-то решил появиться в самом драматичном моменте. Невежливо.

Шаги приближались.

И вдруг…

— Какая трогательная сцена, — раздался низкий, хриплый голос. Ни резкий, ни добрый. Скорее… ироничный, и чуть-чуть слишком спокойный. — Если бы я знал, что тут будет такая исповедь — захватил бы платочки.

Дзюро и Хикару одновременно обернулись, и они увидели перед собой.

Высокого, прямого, как трость в руках старого мага. Он был облачён в темно-синюю мантию, почти сливающуюся с густыми сумерками, словно тень, оторвавшаяся от леса. Под ней — аккуратная чёрная рубашка, строгий чёрный галстук-бабочка, будто он собирался не в глушь, а на мрачный бал из другого мира. На голове — тёмно синяя кепка фокусника с широким твёрдым козырьком, слегка наклонённая вбок, как насмешка над реальностью.

Но лица у него не было.

Его закрывала чёрная маска-балаклава, скрывающая все черты, оставляя только два чёрных проёма-глазницы — и даже в них, казалось, не было глаз, только пустота. На руках поблёскивали многочисленные кольца: серебро, бронза, кости, осколки цветного стекла. Некоторые кольца были такими массивными, что пальцы казались почти неестественными, будто бы он носил их не ради красоты, а ради ритуала.

В правом кармане его мантии что-то блеснуло. Палочка. Обычная на вид — как у сценического фокусника, с белыми кончиками. Но странно… она будто пульсировала лёгким светом, и от неё веяло чем-то тревожным. Необъяснимо.

Он остановился в трёх метрах от Дзюро и Хикару.

— Надеюсь, я не перебил ничего важного? — продолжил голос. — Хотя… что-то мне подсказывает, что вы мне рады не будете.

Хикару и Дзюро переглянулись. И в этот момент лёгкий ветерок донёс до них нечто странное — запах жжёного металла и… крови.

Дзюро стиснул зубы, на лице снова появилась его обычная усмешка:

— Ну вот… Тишина закончилась. Добро пожаловать в реальность, Хикару.

Засмеялся Дзюро в своем привычном темпе.