Эльвиралин вбежала во двор через боковую дверь, задыхаясь от бега, всё ещё с мечом в руке. Сердце её колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется наружу. В голове гремели картины: крыши, прыжки, кровь, след, волки, красные глаза. Но стоило ей увидеть отца, сидящего в кресле с перебинтованной грудью, как все эти образы начали рассыпаться, оставив лишь отчаяние и страх за родного человека. Она бросилась к нему, упав на колени, дрожащими руками коснулась его плеча, словно боялась, что он исчезнет. На белоснежной ткани уже проступали новые тёмные пятна крови.

— Отец! — её голос сорвался. — Держись! Как же так…

Отец, бледный, но всё ещё сохраняющий твёрдость, открыл глаза и посмотрел на дочь. Его дыхание было тяжёлым, но он всё же попытался улыбнуться, хотя губы дрожали.

— Тише, Эльвиралин… — хрипло выдавил он. — Не всё так плохо, жить буду… Пожалуй, раны серьёзные, но не смертельные. Стражники успели вовремя, а лекарь уже работает.

Эльвиралин почувствовала, как горячие слёзы выступают на глазах, и отвернулась на мгновение, пытаясь их не проронить. Она ненавидела показывать слабость, но сейчас было невозможно сдержаться.

Отец тяжело поднял руку и положил её на плечо дочери, крепко, насколько позволяли силы.

— Ты уже взрослая… И я хотел подарить тебе кое-что особенное. Сегодня ведь твой день, твоё совершеннолетие. Я хотел сделать это торжественно, но обстоятельства… — он на миг закашлялся, кровь чуть ли не показалась на губах, и Эльвиралин едва не вскрикнула, но он поднял ладонь, давая понять, что он справится. — Слушай внимательно. Для тебя уже готов билет в лучшую академию фехтования в королевстве. Не простая школа для знатных семей, не обычные курсы при гвардии, а настоящая кузница талантов. Там рождаются мастера, там закаляют тех, кто способен изменить будущее.

Эльвиралин замерла. Её дыхание сбилось, как будто её сердце снова ударилось о стену. Академия… С детства она мечтала учиться у лучших. И вот, в самый неожиданный момент, отец открывает ей это.

— Ты… ты серьёзно? — спросила она шёпотом, словно боялась, что сон развеется.

Отец слегка улыбнулся краешком губ.

— Я не умею шутить. Но слушай. Прежде чем ты отправишься туда… Есть одно «но». Ты должна пройти ритуал. Я долго думал и решил, что так будет правильно.

Эльвиралин нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду.

— Какой ритуал? — осторожно спросила она.

Отец перевёл взгляд в сторону Элариона, который всё это время стоял чуть в стороне, с тревогой наблюдая за происходящим. Его лицо было серьёзным, как будто он уже знал, что последует.

— Ритуал, — продолжил отец, — который должен показать, есть ли в тебе предрасположенность к магии. Мы все знаем, что ты сильна в фехтовании. Но если в тебе есть искра магии — это изменит всё. И ты должна знать это до того, как сделаешь шаг в академию.

Эльвиралин обернулась к Элариону. Тот медленно подошёл ближе, его глаза горели задумчивым огнём. Он смотрел на девушку почти испытующе, словно и сам ждал подтверждения своим догадкам.

— Ритуал несложный, — тихо сказал Эларион. — Но очень древний. Он открывает то, что скрыто глубоко внутри, и не всегда результат бывает ожидаемым. Нужно будет твёрдо решить — готова ли ты увидеть правду.

Эльвиралин глубоко вдохнула, сжав руки в кулаки. Перед глазами вспыхнули картины прошедшего вечера: тревога, арбалетный болт, бегство по крышам, её собственная беспомощность перед страхом. Она вспомнила, как с трудом вырвала меч из опоры, как едва не упустила врага, как тот в итоге погиб вовсе не от её руки, а от чьих-то магических тварей. Всё это снова давило на неё грузом.

— Я готова, — твёрдо сказала она, даже не позволив сомнению прозвучать в голосе.

Отец кивнул.

— Хорошо. Но сначала… отдохни. Сегодняшний день был слишком тяжёлым для нас всех. Завтра Эларион проведёт ритуал. А дальше — будущее покажет.

В эту ночь ей исполнилось шестнадцать лет — рубеж, после которого человек считался совершеннолетним, готовым принимать решения и отвечать за свою жизнь. Калдрин, чуть старше её, долго сидел рядом, и они вели неспешную беседу о мечах, странствиях и о том, что ждёт впереди. Его голос был спокоен, иногда серьёзен, иногда насмешлив, но всегда искренний. Она вновь ловила себя на том, что разговор с ним — словно укрытие от тревоги и сомнений.

Когда гости начали расходиться, во дворе вновь зазвучали копыта лошадей, шумно заскрипели телеги, звенели прощальные слова. Тепло факелов отражалось на стенах дома, мерцало на стекле окон, и вечер постепенно угасал, словно свеча, догоревшая до самого конца. Эльвиралин устало поблагодарила всех за визит, простилась с родственниками и знакомыми, а потом тихо поднялась к себе.

Комната встретила её привычной тишиной. Она положила меч, который всё ещё держала при себе после погони, у кровати. Девушка легла, закрыла глаза, и сон накрыл её стремительно.

Вдруг она увидела — стоит в огромном зале. Он был воистину безмерен, словно объял собой целый город. Белые мраморные колонны уходили ввысь так высоко, что их вершины терялись в золотом сиянии. Пол отражал её шаги, как гладь воды, и каждое движение отзывалось эхом, будто она шла одна по храму богов. На стенах висели тяжёлые полотнища из алого бархата, а между ними мерцали золотые узоры, словно живые.

Но в один миг величие обернулось кошмаром. Потолок затрещал, стены содрогнулись, и здание стало рушиться. Белый мрамор крошился, обрушивался вниз, разбиваясь в прах. Огромные колонны падали с гулом, и от их удара дрожал воздух. Золото тускнело, рассыпалось в пыль, и всё, что было прекрасным, обращалось в развалины. Эльвиралин пыталась крикнуть, но голоса не было. Она ощутила, будто чьи-то тени движутся среди руин, тянутся к ней из разломов.

Эльвиралин резко распахнула глаза и рывком села на своей постели. Дыхание сбивалось, словно она только что вынырнула из глубокой воды. Секунду она сидела, вслушиваясь в тишину дома, пытаясь прогнать остатки сна, а затем почти машинально потянулась к тренировочному мечу, лежавшему возле изножья кровати. Холодное дерево привычно легло в ладонь, будто само приветствовало хозяйку.

В углу комнаты тихо журчал кран, из которого всегда сочилась тонкая струйка воды. Эльвиралин нагнулась, умываясь ледяной свежестью, по коже пробежала дрожь. Сон отступал окончательно. Девушка вытерла лицо рукавом тонкой рубахи и быстро переоделась — движения были отточенными, без лишних задержек. За годы каждодневных тренировок тело научилось действовать быстрее мысли: натянуть тунику, затянуть пояс, проверить крепления на сапогах, заправить выбившиеся пряди волос за уши. Всё — без колебаний, без остановок, будто внутренний ритм вёл её сам.

Она выпрямилась и снова взяла меч. Лезвие чуть качнулось в воздухе, отражая бледный рассвет, пробивавшийся через щели в ставнях. Эльвиралин задержала взгляд на своём оружии, вдохнула глубже и вышла в коридор.

Доски пола едва скрипнули под шагами, и вскоре она оказалась у двери во двор. Стоило лишь толкнуть створку — и лицо обдало прохладой утра. Небо ещё оставалось тёмным, лишь на горизонте набирали силу первые розовые полосы, туман клубился над землёй, укрывая двор мягкой пеленой.

Эльвиралин вышла во двор и остановилась, едва заметив, что привычная площадка для их ежедневных тренировок теперь выглядела совсем иначе. В центре каменных плит, где обычно они сходились с Эларионом в спаррингах, теперь был начерчен широкий круг, линии которого сияли влажным блеском свежей краски. Чуть в стороне, присев на корточки, её учитель дорисовывал последние штрихи и, закончив, выпрямился, вытирая испачканный лоб рукавом. Его лицо было серьёзным, но вместе с тем в глазах светился какой-то особый азарт.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, улыбнувшись, и сделал шаг навстречу. — Я только закончил подготовку.

Эльвиралин удивлённо оглядела странный рисунок. Круг был не просто окружностью — внутри переплетались линии, символы и закрученные узоры, уходившие в центр подобно потокам реки.

— Что это? — спросила она, хотя в глубине души уже догадывалась.

Эларион скрестил руки на груди и медленно кивнул:

— Это ритуальный круг. Магические спирали формируются у человека не сразу, они развиваются вместе с телом, и обычно завершают своё становление к пятнадцати или шестнадцати годам. Потому и проверяют именно в этом возрасте. Ты теперь совершеннолетняя, и твой отец давно хотел, чтобы мы провели испытание.

Сердце Эльвиралин невольно забилось быстрее. Она знала, что такие проверки редки и небезопасны, но желание узнать правду о себе пересиливало страх.

Эларион подошёл ближе, достал из-за пояса небольшой нож с прямым лезвием и протянул его девушке.

— Нужно лишь одно. Сделаешь надрез на ладони и дашь капле крови упасть в центр круга. Если в тебе есть магическая спираль — линии оживут. Свет покажет силу и количество. Чем ярче он будет, тем больше спиралей скрыто внутри.

Эльвиралин, стиснув зубы, резанула по ладони ножом, и алая капля, скатившись с её пальцев, упала на каменный круг. Кровь впиталась в линию рисунка, и едва заметное мерцание пробежало по контуру. Девушка отступила назад, а Эларион, склонившись к кругу, начал неторопливо и вдумчиво объяснять, словно открывал перед ней самую суть мироздания.

— Магия, — произнёс он, приглаживая бороду, — основана на спиралях. Это тончайшие нити души, витки внутренней силы, что рождаются вместе с человеком и определяют его дар. Маг вытягивает спираль из себя, придаёт ей форму и выпускает наружу. В руке обычно одна спираль, например. Бывают легенды о магах, в коих на каждой фаланге по спирали, но то скорее сказания, нежели правда.

Он поднял ладонь и, закрыв глаза, вытянул из неё тонкую светящуюся нить. Она вилась, словно дымок над горящей свечой, и, сгущаясь, обрела очертания стрелы. Лёгкий взмах — и стрела вспыхнула алым пламенем, исчезнув в воздухе.

— Вот так, — продолжал учитель. — Если спираль растянуть, получится стрела или копьё — огненное, водное, земное, воздушное. Сжать её в узел — будет шар, и когда он рвётся, случается взрыв. Основные стихии — огонь, вода, земля и воздух. Но есть редкие: песок, туман, лёд, молнии. Чем редче спираль, тем труднее ей управлять.

Эльвиралин слушала, почти затаив дыхание.

— Но помни, — голос Элариона стал строже, — чем больше у тебя спиралей, тем сложнее их держать под уздой. Даже мастеру тяжело совладать с несколькими сразу. Потому что спирали должны быть не только вытянуты, но и связаны с волей, иначе они вырываются и магия искажается.

Он сделал паузу и глухо добавил:

— Искажение — худшее, что может постичь мага. Заклинание выходит грубым, кривым, а иной раз и вовсе оборачивается против колдовца. Причина чаще всего одна — истощение. Когда душа выжата, словно тряпица, спирали начинают ломаться. Это похоже на усталость мышц после долгих трудов — вроде движение идёт, но оно вялое, неуверенное. Так и магия — идёт, но обрывается, рассыпается, крошится.

Эларион обвёл её внимательным взглядом.

— Запомни, мелкая, — молвил он сурово, — магия не про силу мышц и даже не про силу воли. Она про гармонию души и разума. Невежда рвётся сделать всё разом, но мудрый ждёт, пока спирали сами отзовутся.

Эльвиралин сжала порезанную ладонь, ощущая лёгкое жжение в круге под ногами. В глубине сердца зародилось чувство, будто эти невидимые нити внутри неё шевельнулись, ещё робко, но живо. Она подняла глаза на учителя, а тот едва заметно улыбнулся, будто уже знал ответ, который ещё только предстояло явить кровавому обряду.

Эларион тихо вздохнул, словно предвидел её реакцию, и подошёл ближе. Его глаза, обычно полные смеси серьёзности и лёгкости, теперь были сосредоточены и внимательны.

— Так и есть, — произнёс он спокойно. — Спиралей у тебя нет. Но не смущайся. Я никогда не говорил, что обладаю магией, ибо никогда её не практиковал. Всё, чему я научился и чему обучаю тебя, — это меч. Искусство клинка само по себе занимает десятилетия, а добавление магии сверху… — он чуть улыбнулся, почти с грустью — это путь, который для большинства становится непроходимым. Мастерство меча требует всей души, всего тела, всей концентрации, а магия… она требует того же и ещё больше.

Эльвиралин слушала, чувствуя странное облегчение и одновременно лёгкий холодок в сердце. Она ожидала открытия, а получила объяснение, почти философское: иногда путь, который выбираешь, сам диктует свои ограничения.

— Но не думай, — продолжил Эларион, наклонившись чуть ближе, — что отсутствие спиралей делает тебя хуже. Меч сам по себе — великая сила, и кто овладел им — в состоянии достичь того, чего магия не сможет дать. Ты ещё молода, твои силы растут, и твоя душа и тело готовы к испытаниям иного рода. Магия — это не единственный путь.

Эльвиралин глубоко вдохнула. Поначалу в груди рвалось сожаление, но слова учителя смягчили её чувства. Она поняла: иногда отсутствие чего-то, что кажется величайшим даром, не делает тебя слабее — наоборот, открывает пространство, где нужно строить собственный путь, опираясь только на себя и на то, что действительно дано природой.

Эларион некоторое время молча смотрел на неё, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. Потом он скрестил руки за спиной, прошёлся по кругу, что уже начинал подсыхать на каменных плитах, и, обернувшись, произнёс ровным голосом:

— Сегодня вечером за тобой приедет карета. Академия не ждёт, и путь туда долгий. Ты уедешь — и начнётся новый этап твоей жизни.

Сердце Эльвиралин кольнуло неожиданным холодом: эти слова прозвучали слишком прямо, слишком окончательно. Она понимала, что её ждёт великий шанс, но в то же время мысли о доме, о дворе, о Калдрине стиснули её душу.

— Карета… сегодня? — переспросила она, и голос её прозвучал тише, чем она хотела.

— Да, — кивнул Эларион. — У тебя полдня. Возьми с собой всё необходимое. Я бы посоветовал: пару удобных одежд для дороги, тёплый плащ — вечера в этих краях становятся холоднее. Немного еды, воды — всегда полезно. Остальное в академии выдадут. Там есть всё, что тебе понадобится. Но помни, привычные вещи всегда помогают душе чувствовать себя увереннее.

Он говорил размеренно, поучительно, как всегда, но Эльвиралин уже не могла сосредоточиться только на словах. Внутри всё кричало, что она не может уехать, не простившись. Она сжала руки в кулаки, посмотрела на учителя и твёрдо ответила:

— Я хочу попрощаться с Калдрином.

Эларион чуть приподнял бровь, будто ожидал этого, и уголки его губ тронула едва заметная тень улыбки. Он не стал возражать, лишь слегка кивнул.

Эльвиралин развернулась и направилась к дому. Каменные стены её родного поместья встретили её прохладой и тишиной. Она шла быстрыми шагами по коридору, миновала несколько комнат, знакомых до мельчайшей трещинки в стенах, и наконец вышла через главную дверь. Перед ней оказались простенькие ворота с железной аркой — они всегда казались ей чуть тесными, когда она была ребёнком, но теперь, взрослея, она понимала, что именно через них начинается путь наружу, во весь мир.

Она миновала ворота и ступила на улицу. Мощёная дорога, прогретая утренним солнцем, тянулась вдаль, за домами, за деревьями. Камни под ногами приятно отдавали теплом, а лёгкий ветер доносил запах свежего хлеба и дыма из печей. Люди уже выходили по своим делам — кто с корзиной, кто с ведром, кто просто спешил на рынок.

Эльвиралин шла быстро, стараясь не задерживаться, и сердце у неё билось сильнее с каждой секундой. Калдрин жил всего в паре кварталов отсюда — не так далеко, но для неё дорога казалась длиннее, чем обычно. Она ловила себя на том, что каждое знакомое здание, каждый поворот улицы будто врезается в память, словно её душа пыталась удержать картину этого утра навсегда.

Дом семьи Калдрина выглядел скромно — деревянные стены, крыша из тёмной черепицы, местами уже тронутой временем, маленькие окошки с простыми ставнями. Вокруг было тихо: слышался только скрип колодца неподалёку да лай чьей-то собаки на соседнем дворе. Эльвиралин остановилась у двери, глубоко вдохнула и постучала.

Через мгновение створка приоткрылась, и в проёме показался Калдрин. Его волосы чуть растрепались, на плечах и груди блестели капли пота — видно, он только что вернулся с двора или помогал с тяжёлой работой. Он выглядел удивлённым, даже немного смущённым, увидев её.

— Эли?.. — начал он, но тут же спохватился, резко прикрыл дверь, и за деревом послышалось возня. Через несколько мгновений створка вновь распахнулась — теперь он был в простой льняной рубахе, застёгнутой наспех. — Прости, я не ждал гостей. Заходи.

Эльвиралин шагнула внутрь. В доме пахло хлебом и дымом. Комнаты были маленькие, обставленные лишь самым необходимым: стол, пара стульев, лавка у стены, старый сундук. Всё казалось тесным, но тёплым и живым. Она провела взглядом по комнате и обернулась к Калдрину.

— Я пришла попрощаться, — сказала она тихо.

Калдрин нахмурился, его улыбка погасла. Он провёл ладонью по затылку, прошёлся по комнате и остановился у стола.

— Значит, всё решено? — спросил он.

Эльвиралин кивнула.

Мгновение стояла тишина. Лишь за стеной слышалось, как кто-то во дворе перекладывает дрова. Потом Калдрин опустил взгляд, сжал кулаки и вдруг выдохнул:

— Хотел бы поехать с тобой, — он поднял глаза, и в них было то самое, что она редко видела в детстве: серьёзность, что уже прочно поселилась в его лице. — Ты знаешь, я бы не раздумывал ни минуты. Но… у меня семья. Отец стареет, мать одна не справится. Мне приходится работать вместе с ними. Да и деньги… — он усмехнулся горько. — На обучение в академии их у нас нет.

Эльвиралин подошла ближе, и на миг её сердце сжалось — слишком несправедливым казалось, что путь, открытый ей, был закрыт для него.

— Калдрин… — начала она, но он поднял руку, прерывая.

— Нет. Это твой путь. Ты должна идти. Я горжусь тем, что ты едешь туда. Пусть даже я останусь здесь, но… — он на секунду отвернулся, голос его дрогнул. — Я всегда буду рядом. Не здесь — так в мыслях.

Она протянула руку, дотронулась до его плеча.

— Ты и правда думаешь, что расстояние изменит что-то? — спросила она, стараясь улыбнуться.

Калдрин посмотрел на неё и впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему — чуть устало, но искренне.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Ничто не изменит.

В его голосе прозвучала такая уверенность, что у Эльвиралин защемило сердце. Внутри росло ощущение, что этот момент станет для неё воспоминанием на всю жизнь.

Калдрин налил в глиняные кружки воды и поставил их на стол. Эльвиралин села напротив, и на миг всё стало как в детстве — когда они убегали от взрослых и прятались в его доме, смеясь над самыми нелепыми вещами. Но теперь между ними висела тягучая тишина, в которой каждое слово давалось труднее.

— Помнишь, как мы лазили на старый дуб за рекой? — начала Эльвиралин, пытаясь разрядить обстановку.

Калдрин улыбнулся, качнул головой:

— Конечно. Я тогда сорвался и застрял в ветках. Ты смеялась минут десять, пока я не закричал на весь лес.

— А потом я помогла тебе слезть, — напомнила она.

— Помогла? — он приподнял бровь. — Ты меня столкнула вниз!

Она рассмеялась, а он подыграл, качнув головой с притворной обидой.

— Хорошо, — сказала она. — Толкнула. Но ведь ты остался цел.

— Цел-то цел… но синяки неделю не сходили.

Они засмеялись оба, и напряжение чуть спало. Эльвиралин сделала глоток воды и заглянула в его глаза.

— Знаешь… я всё ещё не сказала родителям.

Калдрин замер. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на горечь.

— Я догадывался, — ответил он тихо. — Твой отец… он всегда смотрел на меня так, будто я никто. Для него я парень из бедной семьи, который не может дать ничего, кроме грязных рук от работы.

— Не говори так, — резко сказала Эльвиралин. — Для меня ты гораздо больше. Ты был рядом, когда я падала, когда боялась. Без тебя я не знаю, какой бы выросла.

Он чуть отвёл взгляд, слабо улыбнувшись.

— И всё равно ты идёшь дальше, а я остаюсь здесь. Иногда мне кажется, что наши пути слишком разные.

Калдрин помолчал, потом произнёс:

— Если бы у меня был шанс… если бы деньги, работа, всё это… Я бы поехал с тобой. Даже если бы меня выгнали в первый же день — я бы всё равно пошёл.

Эльвиралин почувствовала, как внутри сжалось что-то тёплое и болезненное. Она опустила взгляд и шепнула:

— А если я попрошу тебя дождаться меня?

Калдрин замер. Его рука, лежавшая на столе, слегка дрогнула. Он посмотрел прямо в её глаза.

— Я дождусь, — сказал он твёрдо. — Хоть годы пройдут, я всё равно дождусь.

Она кивнула, не зная, что ответить. Их разговор оборвался, когда она поднялась из-за стола. Калдрин тоже встал. Они обменялись долгим взглядом — тем самым, который не требовал слов.

Эльвиралин сделала шаг к двери, взялась за ручку… но вдруг остановилась. Сердце билось так сильно, что казалось, он услышит его через всю комнату. Она обернулась — Калдрин стоял совсем близко.

Он шагнул вперёд, она чуть подняла голову, и их губы на миг встретились в лёгком, робком поцелуе. Это было так коротко, что почти казалось сном, но оставило в груди жар, от которого перехватило дыхание.

— Мне пора, — быстро произнесла она почти шёпотом.

И, не давая себе времени на сомнения, выскользнула за дверь. Сердце колотилось, щеки горели, и она чувствовала, будто вся улица видит её смятение. Девушка поспешила домой, где ждали сборы и дорога в её новую жизнь.

Эльвиралин бежала по улице, почти не разбирая дороги. В груди всё ещё стучало сердце — сильно, словно молот бил по наковальне. Её губы хранили тепло недавнего поцелуя, и каждая мысль возвращалась к Калдрину: к его взгляду, к словам о том, что он дождётся её, и к тому короткому, но такому важному моменту у двери. Она шагала всё быстрее, чтобы отвлечься, чтобы успокоить себя делами, ведь вечер уже был недалёк, а дорога требовала готовности.

Дом её семьи возвышался среди прочих построек, простой, но крепкий — каменные стены, деревянные ставни на окнах, двускатная крыша. Она толкнула ворота и вошла во двор. Там уже был слуга, что возился с колёсами телеги, подгоняя лошадь для вечерней поездки. Эльвиралин пробежала мимо, распахнула дверь и оказалась внутри.

В доме было тихо: отец уехал по делам, мать занималась хозяйством, а Эларион должен был ждать её во дворе. Эльвиралин поднялась в свою комнату, закрыла дверь на щеколду и облокотилась на неё, наконец позволяя себе на секунду улыбнуться. Она прикоснулась пальцами к губам, как будто пытаясь сохранить там след поцелуя, и только потом заставила себя встряхнуться — пора было собираться.

Комната была скромная: узкая кровать у стены, сундук у изножья, шкафчик для одежды, в углу — стол с чернильницей и пергаментом. Девушка подошла к сундуку и открыла его.

Первым делом она достала дорожную сумку из плотной ткани, подаренную матерью несколько лет назад. В неё она стала складывать всё, что советовал Эларион. Сначала — несколько комплектов простой одежды: свободные брюки, две длинные рубахи, плотный плащ с капюшоном от дождя и холода. Затем положила сменное бельё и носки, аккуратно завернула в тряпицу небольшой нож для бытовых нужд.

На дно сундука легла маленькая шкатулка из тёмного дерева. Там хранилось несколько вещей, дорогих сердцу: перо, которое Калдрин когда-то подарил ей со словами, что оно «будет писать только самые смелые мечты», обрывок ленты, когда-то украденный с платья матери, и несколько монет — её маленькие сбережения, которые отец разрешал хранить отдельно. Эльвиралин долго смотрела на шкатулку, а потом всё же положила её в сумку.

Следом отправилась фляга для воды и кусок хлеба с сыром — на дорогу. Мать заранее приготовила еду, зная, что вечером дочь должна уезжать. Девушка аккуратно завернула припасы в полотно и уложила поверх одежды.

Она уже собиралась закрыть сумку, как взгляд упал на тренировочный меч, стоявший в углу. Он был изношен, местами со сколами на клинке, но именно с ним она провела сотни часов занятий с Эларионом. Девушка подошла, провела рукой по холодному металлу, и сердце сжалось — оставить было невозможно. Она сняла простые ножны со стены, вложила меч и закрепила за спиной.

Покончив со сборами, Эльвиралин села на кровать. Время будто замедлилось. Она думала о том, что ждёт её впереди. Новый город, незнакомые люди, учёба, о которой она пока знала только со слов Элариона. Будет ли там трудно? Сможет ли она доказать, что достойна? А что будет с Калдрином?

Мысли крутились в голове, и чем ближе был вечер, тем сильнее сжимался узел в груди.

Снизу послышались шаги. Глухой голос отца раздался внизу:

— Эльвиралин! Спускайся!

Она вздрогнула, быстро подняла сумку и ещё раз проверила, всё ли взяла. Потом вышла из комнаты, прошла по лестнице и оказалась в просторном зале. Отец стоял у двери, высокий, статный мужчина с тяжёлым взглядом. Рядом мать, усталая, но заботливая, с тёплой улыбкой. Эларион стоял чуть поодаль, сложив руки на груди и внимательно наблюдая.

Отец смерил дочь долгим взглядом и произнёс:

— Собралась?

— Да, отец, — тихо ответила Эльвиралин, опуская глаза.

Он кивнул, но ничего больше не сказал. Мать подошла ближе, поправила ей волосы, погладила щёку.

— Береги себя, доченька. И помни — мы всегда ждём тебя дома.

Эльвиралин кивнула, прижимая губы, чтобы не дрогнуть голосом.

Эларион подошёл ближе, посмотрел на неё внимательно. Эльвиралин подняла на него глаза и вдруг спросила:

— Скажи… сколько стоило моё обучение у тебя?

Эларион чуть заметно усмехнулся. Он поднял руку ко рту, подставил ладонь, вытянул указательный палец и мизинец вверх и тихо произнёс, качая головой:

— Чш-чш-чш… рано-рано тебе такое знать, дитя.

Девушка нахмурилась, но поняла, что ответа сегодня всё равно не получит. В груди у неё защемило — сколько же всего сделал этот человек для неё, сколько сил и времени отдал.

Они стояли друг напротив друга, и на мгновение между ними воцарилась тишина, прерываемая лишь скрипом колёс за воротами. Эларион вдруг протянул руку и положил ладонь ей на плечо. Его пальцы были грубыми, натруженными от десятилетий тренировок, но прикосновение было тёплым и крепким.

— Эльвиралин, — сказал он низким голосом, — я горжусь тобой. Запомни это. Что бы с тобой ни случилось там, где ты окажешься, знай: ты уже превзошла многих. Ты сильнее, чем думаешь.

Слова задели её глубже, чем она ожидала. Девушка прикусила губу, чтобы не дрогнули глаза. Она резко шагнула вперёд и обняла его. Эларион не сразу ответил, но потом крепко сжал её в объятиях, будто отпуская не ученицу, а дочь.

— Спасибо, учитель… — прошептала она.

Он отстранился, слегка кивнул и махнул рукой в сторону двери:

— Иди. Тебя ждут.

Эльвиралин подняла сумку, ещё раз посмотрела на мать, которая украдкой утирала глаза краем платка, и на отца, стоявшего молча, но гордо. Потом шагнула к двери.

Вечерний воздух ударил в лицо прохладой. У ворот стояла карета: тёмная, лакированная, с гербом города на боковой стенке. Лошади переступали копытами, пыхтя в упряжи, кучер держал поводья, ожидая.

Девушка подошла, последний раз обернулась. Эларион стоял в дверях, молча глядя на неё. Их взгляды встретились, и она улыбнулась сквозь напряжение.

Она забралась внутрь кареты, уселась на мягкое сиденье, сумку положила рядом. Дверца захлопнулась, и в тот же миг экипаж дёрнулся и тронулся с места.

Через маленькое окошко Эльвиралин видела, как двор, ворота и фигуры родных постепенно остаются позади. Она прижала ладонь к стеклу и, не сдержавшись, прошептала:

— До встречи.

Колёса загрохотали громче, улица понеслась назад, и дом, где прошло её детство, исчез в темнеющем вечернем воздухе.