Бомжацкий костерок. Запомнилось Лакшми: каким он был, как легко было его разжечь. Она стояла в свете огня в кроссовках с незаметным норилого, просочившимся повсюду в этом городе, в этой, прости Господи, стране, и грелась от его тепла, в костре плавились ее бумажные вещи, распадались, обугливались, как быстро они расхуярили, этот русский недодел. И на Лену падали блики от огня.

— Знаешь, как для норидевочки, ты странная. Не слышала, что он набирает индийцев, только мулатку трахает сейчас… И у тебя столько русского бэкграунда, поди и нори все песни наизусть знаешь, — конечно, чип-то знает, какой бэкграунд ей нужен и для чего… Для кого.

— Мой отец трахнул индианку.

— Так это он занимался твоим воспитанием? Пойми меня правильно, это редкость… — Лакшми неопределенно хмыкает и пожимает плечом, «соглашаясь».

Когда догорает, они тащатся на остановку (угадайте — она тоже серая, хоть и выкрашена в синий). Им нужно на автобус с копеечным проездом, но нори и здесь поработал — гравитация тут слабее средней по больнице. С мостов, крутых окологоночных трасс часто падали авто и прочий транспорт, теперь их делают со стальными пластинами и пуленепробиваемыми окнами, гибридами, к тому же. Что у нори сталь не тонет — не ебет, и ловит она не автобус, а такси, обычную белую тойоту, теперь не ебет уже Лену, и она лезет за ней следом на заднее сиденье. В салоне было грязно, чувствовался сигаретный запах. Ничего, можно и потерпеть, только бы добраться. Зато тихо, можно подумать о чем-нибудь своем.

Гнал водила по адски, потому и поездка показалась недолгой. Но приятной ее не назовешь — заносило на поворотах так, что один раз чуть не вылетели в какой-то лесок; а спуск с «холмика», леденящий душу. Пришлось даже переместиться в левую часть машины, чтобы спокойно проехать по мосту. Подумать о своем так и не получилось. Все, что оставалось — держаться и на каждом повороте или скачке впечатываться носом в сиденье. Лена вон, вцепилась сразу, и не отпускала дверцу до конечной, она уже чуть менее похуистично всматривалась в мост с высоким, но таким же хлипким ограждением.

Собрание юных норипоклонниц было заметно издали, так что таксист их скоропостижно высаживает и дает газу по съебам, и если бы ему не всунули денежки под нос — смотался бы сам.

«Питером называют всю бывшую Россию, а что не Питер — то Москва.» — вот что значит заебанный, усталый нори с отличной миной при плохой игре, и где-то там завывает ветер.

«Так почему ты сразу, су-уука, не сказал».

Слышится фривольное «Это ты, Лакшми, не хотела меня беспокоить, сама связь оборвала», и вот опять обрывает.

В легоньком ахуе и передавшейся ей заебанностью нори, и никаких покраснеть/смутиться и пробормотать от эмоций что-нибудь такое же ебантяевское, еще какой срам, ну его, Норимискоа. Они выходят из машины.

— Я надеюсь, у тебя есть приглашение. — проверяет свою кобуру под туникой, Лакшми усмехается, лезет к своему с глушителем. На них внимания не обращают, все по телефону и пушки у всех на самом, сука, видном месте. Это общество на четверть состояло из мужиков с длинными волосами, цвет волос был самый разнообразный — от черного до блонда. Волосы хоть и длинные, но у большинства они были распущены. «Добро пожаловать на тусу!» — ебаная трансляция от светло-русой девки, которая отрывается от телефона и цепляется взглядом за Лену. Она мерзко ухмыльнулась, что-то вроде, — «о, какие люди». Лену тут знают и стебут — «Ах, не-норидевочка наша пришла на трансляцию. Ах, нахуй, нахуй шлюх, она не такая, она у нас особенная. Не такая как все, но на нориостановку приперлась», и ржут над ней уже несколько однолеток.

Лена же блаженно говорит, что не одна, а провожает кое-кого. Но скатывается в такую же гаденькую рожу — «совсем не задело», десяток подтянувшихся людей, чей вид говорил: «не водилась бы ты с Леной», ради смехуечек тянутся наставлять на них свои стволы, отплачивая стоящей Лене тем же. А Лакшми, что Лакшми? Не будь дурой, стреляет аккурат в блондинку, дырявя ее свитшот и царапая немного кожу, и болезненный испуганный вскрик ломает надоедливые дуло с спусковым крючком. Лена тем временем тянется вроде как сдаваться и готова 'ссыкливо' напомнить про норитрансляцию с дружбой-жвачкой, и разговорчики о прекраснейшей фанбазе, и отлично скрытой конкуренции, чтоб при нори не проебаться, а то еще в постель не утянет ТЕБЯ. Правда, готовые в любой момент после указания местной ебанашке о ее ебанашестве схватиться за свои кобуры. Опережающая Лакшми ломающая заранее вперед не выходит, косплея ближайшую березу и сводя промывкой мозгов все взгляды, а Лена виртуозно «а что скажет нори» переводит, сдерживая свой оскал (су-уучку осуждать это нормально, молчаливое большинство снисходительно, таких вот Лен надо остужать и крыть хуями, пока не появится ебанашка_по_больше, Лакшми сразу просекает, и даже в какой-то степени довольствуется ролью молчаливого наблюдателя, не вступать же ей в говно), из карманов.

Лена все делает сама. Под общий восторженный писк с малоадекватным «а-ааа» включает своем телефоне трансляцию и показывает Лакшми грустного Мирона, который задержится на часок другой и (и, сообщает, еще аж 29 разыгрываем приглашений по репосту, и открытая транса для всего мира, а телевидение, что не норитв сосет хуй как понимает Лакшми и настовляет хорошую фанбазу) и что она проглядела прорву народа, только сейчас поняла весь размах пиздеца, когда начинается давка настоящая и это пиздец, это не нориостановка, это просто импровизированное сборище у входа в клуб и (Норимискоа критика тиха и полушепотом) такого она не видела давно, и, возможно, от Лены есть прок, тут им или хуету плести, или перестрелять к хуям, а так, держит за руку, 'бежит правда с ней на равных, угадывать по малейшим признакам куда повернуть — святое для Лакшми, и по слякоти, мимо не меняющихся домов, разве что пятиэтажки и помпезнее будто, но такие же припорошенные белым и утопающие в грязном дороги, 'ровные', и постепенно они складываются в лабиринты.

Лена не бежит за всеми, она показывает ей другой путь, по дворам и узким в мокром снеге проходам, за ними будто никто и не бежит, но это все фикция, вон, за поворотом дохуища и Лакшми не то чтобы волнует.

— В этом треше хоть гибнут эти <дев> — можно ли при Славе так так грубо, но сам то он вполне выражается, так можно или нет.

— Ты не заметила дежуривших скорых, — ух ты, даже без причитаний о великодушном Норимиское, ан не-еет, они в следующем же предложении, 'скорых Лакшми правда не заметила — смотрела не туда, но чип помнит — без них пачками дохли — от быстрого бега она запинается и с трудом, запыхалась, поворачивает резко, а там забито людьми, и резко дергается на 249 градусов влево, не буть Лакшми собой, выбила бы сустав.

— Какого хуя ты творишь?! — но эта сучка Лена говорит «все под контролем», и ногтями своими в кожу, еще и поднимается. Сквозь метель со снегом переростающим в дождь, продолжает ее тянуть по незагаженным переулкам, но останавливается отдышаться, отпуская руку, скрючивает ее, тяжело дыша, облокотившись на кирпичную стену, ей же хоть бы хны, дышит тяжело, ну и что? Стоит-то она ровно, и «теперь я поведу» — выражается так же криво, теперь Лена всего лишь говорит, куда, сорванным голосом, и тянут ее грубо за руку, не успевает она отказаться и выбить себе еще перерыв, «сдохнет так сдохнет» — думает Лакшми, и тянет, когда Лена спотыкается, ноги в кровь не сбиты в новых кедах, и они уже на месте и…

Ствол к ее затылку в переулке перед целью, Лена давит достаточно сильно и твердо.

— И чего тебе надо? Кэш, автограф на память, глушак открутить? — деловито спрашивает Лакшми, не чувствуя угрозы, хотя стоило бы, чип ведь как раз там, в мозгу, грозящем растечься по ближайшей стене этой арки, но инстинкт самосохранения сдох.

— Пропуска на концерт нори будет достаточно.

— И баблишка на память?

Вжимает «болезненно», чувствуй она боль…

— Без глупостей, один пропуск, Лакшми, — а голосок ее отлично подходит для ситуации, ровненький такой.

— И едем мы с тобой в разных минивенах, — смехуечки, но спустит же ей в черепушку.

Советует не тянуть и обьясняет, что все билеты на одного, и что Лакшми, конечно, может, но придется разжижать мозги куче народу, и самой Лене, чем она и занимается сейчас, свое «ружье» та опускает и плетется за ней, будто ничего не было, разве что тихо матерится и хватается за голову — весьма интересный феномен, но не до этого, Лакшми давит сильнее, но до крови у пациентки не доходит, а возможно ли (как всегда, кровь у нее одной, и кроме крошечного неудобства хуй что сделается, изгваздала все кровью из носа на сей раз).

Толкучка норидевочек не кончается, и первый же минивен захвачен интеллигентно, но кто-то уже на коленях стоит, и Лакшми пережидает еще немного толкучки, Лена после вмешательства разве что говорит ей подождать еще и заскочить в последний, а знакомая блондинка уже заскочила, и туда идет Лакшми, к следующему, пусть Лена ждет своего, последнего, но сначало она «просит» таки у занятого чем-то важным нори билет на ее телефон, и проталкивается мимо брюнетки, не желающей ее пропускать, даже на такой холодрыге в толпе душно, жарко и потно, не вдохнуть, случайные толчки локтями и всем, чем можно, отталкивающие ее от цели, высмотрев себе место заранее, садится, и ее не ебет нависающая над ней живая масса.

На Лену, отрешенно высматривающую ее из укрытия, провожающую ее фургон взглядом пустоватым, с до белизны сжатыми на груди руками, Лакшми смотрит из чужого окна напротив, надеясь, что с рыжей сучкой им не будет тесно на одном нориконцерте, и после, на закрытой тусе.

— Провожаешь кого-то? — подает признаки жизни ее соседка с черным каре, едва скрывающим уши, и вейпит в открытое окно.

— Нет.

На том и закончили, а дорога предстояла долгая, и пейзаж не думает меняться часами — дома, голый серый лес, ровная дорога, Лакшми цепляется за спинку кресла спереди и размышляет, почему нори не расщедрился на простой вместительный автобус (почему не прислал лимузин, вопросов у Лакшми нет, не разочаровал ее нори). Их заносит на повороты, и Лакшми могло занести на соседку, если бы не держалась так крепко и не была собой (потом будет так странно, что за все дорогу перекинулись парой фраз, вот только 'сейчас' — не потом). Спать ей совсем не хочется, поблек даже сериал, один меланхоличный пейзаж в чужом окне, и новый уровень ебанаства гложет — а ведь он сами знаете где, и Лакшми так трудно не думать о нем, а думать, скажем, о том чуваке в хипстерских очках, а почему бы нет… читает он отлично… все равно в голове опять «антихайп».

Благодаря одному лишь чипу не оборачивается на неловкий удар кулаком по стеклу. На черную лошадку Лакшми внимательно смотрит одна девчонка, та отворачивается и подкручивает мозги, делая собственное существование расплывчатым, а лицо стертым, как давнее воспоминание о прохожем — ты помнишь что он был, но хоть убей, не скажешь каким.

К мыслям она не возвращается, деревья считает про себя, и момент когда они пересекают границу, ловит — дерьвьев меньше, памятников архитектуры и мусора для туристов больше, небо бесснежное, пасмурное, но «дворцы» так даже помпезнее. Останавливают их резко, на дозаправку, и кто бы мог подумать, сам норитабор в полном составет «без самого нори», чтобы не скучали, вон как их ценят, нет, не их, «тебя» Лена/Маша/Амала/Амила/подставьсвоеимя, выходит она после большинства, кружится голова от этого воздуха, до падения дело, к сожалению не доходит, здесь убитая холодом некогда мягкая трава, зеленая такая, не грех на такой умереть — на телефон приходит беззвучная смс ждать за заправкой. Лакшми уходит в туалет и не возвращается обратно, но кого ебет? Ее изначально не было.

В условленном месте ее ждет мамай на черном внедорожнике, тоже сваливший по делам, смотрит внимательно на ее «изуродованное» химией лицо, не нравится ей это, пытается залезть в башку чипом, но работает плохо и вызывает беззлобную усмешку, крепкое рукопожатие с новым членом норитабора с представлением (жаль, пропустила Рудбоя), и добро пожаловать. Вспоминает Лакшми сразу, что Олежку ЛСП из табора, говорят, сжил Мамай своим жлобством и еблей в мозги, не только сам Норимиско, а ей, досадно, деньги не нужны, совсем неправильная, лезет ради одного адреналина, как наркотика, по инерции, ради «Него»? Сама не знает, зачем, и от этого самой не легче. «Не кипишуй, все свои», — и открывает ей переднюю дверь, куда она и запрыгивает.

Дорога тут безопаснее, равнина как никак, со сплошной стеной облаков, и начинается легкий треп: «Как ты добралась?» «Нормально» «Не встретили тебя в Нью-Дели — косяк» «Да похуй» «Сколько тебе хоть лет?» «16», а когда тебе под тридцать — это ребенок хоть убейся об стену, хоть шестнадцатилетний. Так и едут они «молча», Лакшми любуется русскими палаццо, слышит от Мамая ироничное «тебе выделят свой» (розовый, как выяснится, к черному айфону в комплект), и вот они приехали к закулисью. Сам штаб, удивительно, не черен, и даже не сер, паркуется они гордо у главного входа, на наземной парковке для дорогих тачек, бери не хочу, но что-то ей подсказывает, не так все просто. Красный кирпич — вот из чего целых пять этажей. Здание совсем не такое величественное, чем все увиденное ранее, но даже скромная пятиэтажка в Питере каком-нибудь — настоящий небоскреб по меркам 30.17. Очевидное Мамай не комментирует, выходит и громко хлопает дверью. Лакшми следует его примеру, опасаясь сломать хрупкую дверцу. Не звучит никаких «добро пожаловать домой»,

они заходят в парадную с высоченными потолками, полами, выложенными плиткой и лестницей посередине, такой себе скромностью отдает фальшивенькой, прямо в воздухе витает, но Лакшми поднимается за Мамаем. Он провожает Лакшми до апартаментов на пятом этаже, мимо бесконечных гостевых и частных спален, и исчезает. Правая рука Мирона оставляет впечатление больно навороченного телефона, круче ее айфона. Заметила еще при встрече — вот чем он развеял ее «магию». Не хватило времени подумать, пока проезжали все эти пейзажи, и отвлекал пьянящий местный воздух из приоткрытого окна, (подмешивают в него что-то, что ли). Но после близкого контакта убедилась окончательно, что эта правая рука, сука, искусственная — трижды ебаный протез.

Прикладывает свой идентификатор к незнакомому электронному замку и открывает свою комнату — «комнату принцессы», думает с их подачи — и некрасиво кривится, чувствуя себя слишком грязной для этой чистенькой двухкомнатной квартирки, интерьер которой ее настолько не волнует, что проходит мимо, все, что видит, удаляя из мыслей машинально, как цвет волос каждой увиденной норидевочки (зачем они, сука, распускают свои русые волосы, все как одна?..)

Скромненькое убранство ванной комнаты с легкой руки маркирует как информационный мусор: есть ванна, даже с горячей водой, свет включается — и ладно.

Лакшми воду ненавидит, но вода заставляет ее думать. Отслоенные чипы с отвалившимися ненадолго стеклами на глазах ебут ее прямо в мозг — «надо подумать» (чип подсказал, это «розовые очки», как всегда, нагуглил нонстоп).

Сбросив одежду на пол и устроившись в горячей воде, сначала систематизирует все узнанное.

нори. Говорил, что ее брат. Был голосом в ее голове все это время. С ним есть какая-то пиздатая связь, как в наглюченном явлении соулмейтов (теория про браки, заключенные на небесах, не выносила критики, а сейчас, вроде, в этом что-то есть). За что-то извиняется постоянно — и только зря этим намекает, что пиздит он чаще чем дышит, а дышит он часто

(в норитаборе и букинг машин это норма, 'я-яяя'). Один из самых охуительных человеков планеты сам с ней возится и дарит подарки. Чтобы не травмировать себе мозги ей и ее связью. И принял в самую охуительную террористическую группировку мира (иронично, иногда в новостях правду говорят).

Что думать о собственной великой «нетаковости» и  как я вступила в такое говно.

А есть же чип. Чип может

управлять? Имитировать работу мозга. Дает ей магию — рефлексы, живучесть, суперпрыжки, возможность управлять чужим восприятием, взламывать технику, от телефонов, даже кнопочных, до пушек и супероружий всяких… Гуглит за нее постоянно, подкидывая слова. Управляет ей, ставит на рельсы и…

нори знает все.

А вместе они ебут ее в мозг.

Возможно, у нори такой же чип, он блефует и нагло лжет, что у Лакшми единственный — понятливый взгляд Мамая, когда она попыталась, есть и другие приблуды,

возможно… Порешив на этом, вылезает из подостывшей воды, на скорую руку «прихорошившись» первым попавшимся шампунем, сразу же смывая в той же грязной воде и твердо решает получить сегодня ответы. Берёт в шкафу, оказавшемся забитым шмотками ее размера (что настораживает) первое же платье синее, и черную обувь к нему на самом низком каблуке, перевязала хвост своей единственной резинкой. Что-что, а гардероб и замок Мирон ей выдал, как настоящей принцессе. Не то что отнюдь не королевский трансфер из индийской жопы мира, куда привел ее чип, хуев коронованный брат-император. Волосы еще мокрые, каблучки цокают, когда она выходит в коридор. Непонятно, смылась ли хрень с лица, не волнует от слова совсем, пусть останутся белые выгоревшие шрамы, или что там остается.

Куда идет, не имеет не малейшего понятия.

— Лакшми? Тебе чем-то помочь? Заблудилась поди? — врывается бойкая Саша с жеманной улыбкой. Обернувшись, видит ту короткостриженую женщину из норитабора на которую по хвалебным возгласам нори какое-то время определяли как новую девочку-пиздец, правда, недолго, до появления скользкой темки о женихе, которую Женя не комментировала никак.

— Нет — «я ищу ответы, Норимискоа, не тебя, жен…»

— К сожалению, Мирона сейчас нет, но я как раз за тобой, официальная часть скоро начнется, а до этого задолжала тебе небольшую экскурсию, от мальчиков не дождешься…

А вот это настораживает конкретно, это совпадение.

Лакшми послушно идет следом, рассматривает новый свой дом, нужно понаблюдать за этой суч-

— Быстро же ты, теперь я понимаю Мирона, — в череде пустующих и не очень комнат в экзистенциальном каком-то, призрачном и несуществующем, благодаря паршивому освещению, почему, здесь же ни хуя не темно

— В чем, — интересуется, тысяча подозрений о чипе и управлении сознанием.

— Нет, Лакшми, всего лишь чтение мыслей, он вот тут, — показывает небрежно на левое ухо с легкой улыбкой, останавливаясь у комнаты нори.

Не больно то она и скрывалась

— Так ведь все свои, — то же выражение лица и ореол заебанности.

Лишь вежливо улыбается, все еще соглашаясь и ты привыкнешь.

Раз все свои, она может задать свои пиздецки важные вопросы? Ей дают конечно-же-добро, и понеслась…

О чипе Женя говорит немного, но выкладывает зато, кто чем модифицирован окромя Мирона Яныча, и выходит интересная картинка, у Мамая рука искуcственная с плюшками разными (но подробности у него сама), у Порчи язык и глаза, у Вани пущенная по венам меняющая/улучшающая/разъебывающая все к хуям кровь, что там у Лакшми, она знает и сама, а сумрак иллюзорный не проходит, так они и стоят у Мироновой комнаты, и никаких не слышно шагов, а Женя улыбается дружелюбно и совсем гадко, подтверждая своим видом — неверный шаг, и Лакшми если не пиздец, то что-то очень близкое.

— ты прости нас, сложный период — «жалуется» Муродшоева. Лакшми бездумно соглашается.

Возвращаясь назад, идут по все еще чужому ей коридору, шаги так громко отдаются в тишине, еще и звон Жениных каблуков.

У ее двери ей советуют уже спускаться.

— Где Норимиско? — аж говорит вслух.

Женя оборачивается и…

— Он скоро будет — уходит, спускаясь по лестнице, оставляя Лакшми одну и в непонятках, несмотря на все ценную инфу.

Встречает ее через пару минут, из глубин коридора, в дебильных очках и белой футболке с принтом, дежурно улыбаясь, заждалась поди, и ей кажется почему-то, что появился он прямо в коридоре, как призрак, а не вышел из своей или еще какой комнаты. Поговорят они как-нибудь в другой раз, просекает Лакшми, но не сдается и выдает свой главный вопрос: ты_точно_не_брешешь_что_я_твоя_сестра и где ты сука был, но Мирон так отчаянно держит хорошенькую мину и уламывает ее на потом, да, ты моя сестра не по крови, а теперь давай на выход.