Светлана улыбалась, она приобняла мужчину и отпила чай. Геля же откуда-то раздобыла фломастеры и бумагу, и теперь что-то рисовала, время от времени показывая своё творение отцу приговаривая: «Папа, смотри! Правда красиво?» Мужчина бросал мимолётный взор, но не выказывал никаких эмоций. Он был как восковая кукла, которой только и дано, что кивать да моргать.

Миша придвинулся к Стасу, обернулся. Сверстник, последовав его примеру поймав карие глаза.

Доказал? Доказал!

Миша не верил собственным глазам, он часто бросал на сверстника взгляд, и не было сомнений: Стас тоже это видит.

Перед ними сидел мужчина — как выразилась Снежана, его звали Никита — крепкий, но было в нём то, что не давало покоя. Сквозь бледную кожу просвечивала синева вен, а местами на лице, руках и шее просвечивали царапины, кровь около них давно застыла корочкой, пока глаза мужчины были зеркальными, в них не читалось совершенно никаких эмоций, только чернота радужки и жёлтое раздражение, словно бы мужчина был болен артритом. Он повернулся к дочери, затем уставился на молодых гостей. От этого взгляда Стасик хихикнул, но не так, как хихикал пару минут назад, когда разговаривал со Снежаной.

— Ваш муж чем-то болен? — произнёс рыжий. Он сглотнул слюну, а капелька пота застыла у него на лбу.

— Что? Нет! Никита у нас просто со смены, он работает на железной дороге, просто устал, — сказала Снежана, сильнее прижимаясь к мужу.

— Просто устал, — про себя повторил Стас. Его уголки губ натянулись и тут же упали. Он посмотрел на Мишу так, словно бы тот должен был найти этому логическое объяснение. Но его не было, и Миша был не в силах что-то ответить. Стас снова хихикнул. — А знаете, нам уже пора. Наверное, учителя места себе не находят, небось родителям названивают. Ну мы пойдём тогда?.. — Стас приподнялся. Он схватил Мишу за запястье и потянул на себя, чтобы тот наконец тоже поднялся из-за стола.

— Что, куда это вы? Подождите, Никита чай допьёт и отведёт вас до гостиницу. Сядьте! — в голосе Снежаны уже не читалось волнение, а скорее злость и раздражение. Лицо её переменилось, и теперь ранее бледная кожа женщины стала более жёлтого цвета. Она резко повернулась к мужу, и с её уложенных волос посыпался песок.

Стас это заметил и ещё сильнее сжал запястье Миши так, что тот аж вздрогнул, но ни звука не подал.

— Не-не-не, не нужно. Вы и так нам помогли, напоили... Мы сами найдём дорогу, не переживайте!

— Жаль, а я-то думала, что вы ещё задержитесь, — Снежана подпёрла подбородок ладонью, отстранилась от мужа. — Никита, проводи наших гостей.

Возражать было бессмысленно, и, хоть юноши это осознавали, Стас всё же попытался возразить, но Снежана только отмахнулась.

— Да вы чокнутая! Ваш муж похож на зомби, мы с ним никуда не пойдём! — может быть, резкий голос Миши подействовал. Снежана посмотрела на ребят так, словно бы впервые увидела своего мужа, может, это было действительно так и на женщину спустилось озарение или безумие? Она повернулась к мужу, внимательно того рассматривая. Миша вздрогнул, когда Снежана прикоснулась к окровавленной щеке мужчины. Она видит? Она это видит?

— Ну ты и лох! — резвистый голосок сотрясал стены, поднимая пыль. Миша вздрогнул, Стас сжал его запястье чуточку сильнее. Они повернулась к малышке. На бледной коже проступали синяки. Геля крутила полупустой стакан. Когда на белой скатерти расплылась краснота, а кружка столкнулась с полом, Геля подняла взгляд. И только сейчас Миша заметил: правый глаз девочки скосился и плавно сдвигался вбок, пока чёрный зрачок не скрылся, оставляя только мрак былого.

Капелька упала на тёмную юбку, но то была не слеза, а тёмно-бурая жидкая… гниль? Так выглядело загустевшее малиновое варенье. Мать Миши часто забывала о «запасах на зиму», и те могли годами находиться в подполье у них на даче. Этот противный сладковатый вкус вызывал у Миши рвотные позывы. Засахаренная липкость больно впивалась в зубы и совершенно не растворялась во рту, оставалось только выплюнуть, но, если бы он выплёвывал каждый раз, когда пробовал это противное варенье, мать бы непомерно обиделась. Она не любила, когда её труд обесценивают, каким бы он ни был.

Во рту подскочил ком, Миша сглотнул его. Теперь он и сам вцепился в Стаса, сжимая его плечо.

Барабанные перепонки пронзило иглой — точно такая же боль возникала, когда Миша пытался затолкать в уши вату: он был готов на всё, лишь бы не слышать ругани родителей. Миша не сразу понял, что это кричит Стас. А может быть, он сам? И теперь казалось, что сердце стачивается о рёбра, или рёбра о сердце? И Миша бы ошибся, если бы сказал, что это сильное сердцебиение. Нет. Жизненно-важный орган рвался наружу, пытаясь пройти сквозь рёбра.

Миша схватился за грудную клетку, но это было бесполезно. Боль никуда не уходила.

Когда со рта обжигающая слюна проскользнула к губам, теперь обжигая и их, Миша с досадой понял, что это никакая не слюна. Он попытался облизнуть губы, но они даже не разомкнулись. Понимание происходящего полностью исчезло, только некие мысли иногда всплывали на поверхность, в том числе и воспоминания. Маша не понимал, что случилось, где сейчас находится, куда делась та семья. Вот пару минут назад его запястья пленил Стас, болезненно сжимая, а теперь… уже ничего. Стас пропал? А может быть, это галлюцинации и Миша всё ещё смотрит на ту чёртову фотографию? Или он уже мёртв? Да и был ли он когда-то жив?

Когда весь мир закружился, а прочный паркет превратился во что-то неровное и сырое, ноги юноши подкосились, и, если бы не холод, Миша бы даже не понял, что лежит на земле. Он лежал на ней всё время или упал? Впрочем, это сейчас совершенно неважно.