Поэт, за которым теперь следовал Иероним, не обращал почти никакого внимания на своего спутника. Ангел следовал по улице за Прохором, движущимся в сторону востока города, отличавшегося обилием старых зданий и не самым богатым слоем населения. Восточный район в целом был не самый безопасный ввиду стоящей в нём тюрьмы. Тюрьма Святого Николая была построена здесь примерно сто лет назад, когда купеческий род Лавровых обнищал. Все привело к тому, что этот удел стал самым бедным на фоне остальных.

Он не сразу бросается в глаза как некая бедная часть города. Тут также сияют золотые купола храмов, проводятся обязательные чтения молитв и посещения церквей. Однако старые здания с некоторыми разрушениями, вроде осыпающихся стен, трещин и мутных окон дают о себе знать. Они также полны жизни и заброшенными быть не могут, но ресурсов на поддержание их приличного вида немного.

Нечасто Иерониму доводилось бывать здесь. Бедняки района тянулись к нему, но не падали в ноги, боясь кары за малейшие проступки. А ведь в этом районе действительно было кого бояться. Архиерей Андроник – здешний глава и заведующий тюрьмой. Выбрали его за холодную и честную праведность, которую он порой не сдерживал, что не всегда нравилось Синоду. По сути его сюда выслали. Андроник, тем не менее, был популярен в городе и премного уважаем среди монахов, полностью отдающих себя служению Богу. Вероятнее всего, тот самый схимонах был его сторонником.

— Первосвятый низший ангел, хочу спросить тебя, к Вседержителю ближайший. Действительно ли ты продолжишь ступать за мной, малый спутник? — внезапно, остановившись, спросил Прохор.

— Ступать? Моя задача – помощь, понять, — робко ответил Иероним.

— Добро тебе, благочестивый…

Прохор будто хотел узнать, чего он действительно хочет от него. Глаза поэта несменяемы и не ведают чего-то злого. Стало ясно, что Прохор идёт к тюрьме, которую было уже хорошо видно. Тюрьма была такой же бледно-жёлтой, как весь город, но имела узкие решётчатые окна, расположенные довольно высоко. Здание напоминало скорее короб, у которого чередовались круговые башни. Одно из немногих зданий в Крещине, у которого не было явных черт святой веры, однако пристроенная церковь всё же стояла.

Через десять минут Иероним стоял в той самой церкви рядом с Прохором, зачитывавшим свою молитву.

— О Многострадальный и премудрый Николай! Ты душею на небеси у престола Господня предстоиши, на земли же данною тебе благодатию различная совершаеши исцеления. Простри ко Господу святыя молитвы твоя о нас, и испроси оставление согрешений наших, недужным исцеление, — произносил Прохор перед настоятелями, среди которых был Андроник.

— Всеслов Прохор, стоит ли тебе верить? Продолжишь ли ты отмывать грехи стихом дьявольским? Распределённый Синодом, чтобы вести грешных! А не оправдывать! — с высока смотрел заведующий Андроник, грозя поэту.

— Я несу вину… — лишь отвечал тот.

— Сегодня Вседержитель тебя помиловал, ибо пришёл с тобой первосвятый, но твоя кара ещё не закончена.

Адроник был одет в монотонную чёрную мантию, на плечах лежала золотая лента, а голову покрывала высокая прямоугольная камилавка. Чёрный платок падал на плечи с головы и создавал грозный образ, особенно лицо. Морщинистое и острое, имевшее на лбу достаточно видные складки. Высокие брови и острый нос. Заведующий даже в обычном выражении лица выглядел грозно. Отбирать людей он умел, пользуясь лояльностью одного из монастырей с севера, у того всегда была возможность найти там ответственных и подходящих служителей. Сам Адроник был с северных частей земли Патриарха и своё признание получил ещё в Мурморхе – главном городе северных монастырей. Север сам по себе суров и тяжёл, и не удивительно, что такой человек оттуда, многие схимонахи и полностью отдавшие себя Богу уходят в монотонные холодные храмы Мурморха.

Та самая холодная суровость, казалось, сюда пришла с Андроником и по сути стала этаким образцом северных монастырей по образу жизни. Молитва и недолгий сон. Страшнее места в Крещине нет. Заключённые здесь грешники должны замаливать себя и Бога всё своё время. Кормили их всего раз в день холодной гречей. Немногим разрешалось сюда проходить, даже Прохору не всегда могут дать добро, однако из-за Иеронима сегодня ему пройти удалось.

Холодные и грязные камеры, ржавые решётки, немного осыпавшиеся кирпич. Среди этих коридоров шёл Прохор с Иеронимом, мимо истощённых и бедных. Кто-то просто лежал в отчаянии, не подавая признаков жизни, кто-то судорожно молился, а кто-то складывал крестом руки на плечах и смотрел в сторону окна. На этих измученных была изорванная грязная ткань, у каждого находился какой-то шрам, ушиб или отсутствала какая-либо конечность. Грязь мешалась в камерах с ними, покрывая отчаявшихся пылью, что уносит всех, кого оставили. Особо отличившийся, вроде одного из дальних грешников, был прикован к стене цепями. У него была парализована челюсть, а потому рот постоянно широко открыт. Лицо двоякое, челюсть словно не от мира сего, противореча отчаянному взгляду, просившему о смерти. Многие теряли рассудок в таких условиях, если учитывать ещё то, что надзиратели довольно часто могли проходить по камерам с плетью. Прохор шёл мимо них очень медленно и невероятно напряжённо…

То не был страх. В глазах Прохора можно было увидеть не потерянность, а скорее отчаяние, но почему-то необыкновенно сияющее. Вдруг он подошёл к одной из камер, отличавшейся от остальных. Комната была усеяна блеклыми и размытыми рисунками. Это было похоже на церковные фрески, но заметно отличающиеся. У основания стены были изображены люди в грязных лохмотьях и с белым, скорее даже серым кругом вокруг головы, то были нимбы. Притом, лица выглядели размыто и бедно, сами они словно образовывали гору и пытались дотянуться до чего-то, что ещё не было дорисовано вверху.

Творец сего произведения лежал на полу. Подросток, примерно возраста Иеронима, может даже немного старше. У него были опущены глаза и приоткрыт рот, руки лежали свободно, но пальцы были окровавлены и изранены. Всё это формировало очень бедную картину. Прохор пал на колени перед ним и начал шептать молитву. Лицо Иеронима выражало лишь ужас всей картины тюрьмы. Эта тишина и еле слышные мольбы заключённых звоном били в голове ангела и поедали своей атмосферой. В голове начинали закрадываться сомнения и непонимание того, что делать. Он понимал, что эти люди здесь не просто так и наказаны, но он не мог смотреть на эти потерянные лица, что были просто гримасой.

Прохор достал из рукава кусок хлеба, что ему удалось пронести, и подал творцу странных фресок. На удивление, заключённый юнец поднялся, но руки за хлебом не протягивал.

— Сколько ещё ты будешь питаться этим местом, Прохор? — спросил вдруг странный грешник.

— Столько, сколько должен.

— Я не хочу, чтобы ты становился венцом этого края. Не утерял ли разум я, что вижу за тобой ангела?

— Видишь, правда, но не за мной он, за всеми нами. Я сам за собой.

— Вот как… Первосвятый Низший… Посланник Вседержителя, прошу, убереги старшего моего…

Не столь длительный диалог прекратился и Прохор, ещё несколько раз перекрестившись, склонился перед творцом. Иероним был в замешательстве и лишь поднял голову в сторону поэта, что дальше последовал замаливать других заключённых.

— Чистое дитя, твоя обречённая вина прими меня, да на свет вернись, будто и не было того сна... — проговаривал каждому бедняку Прохор.

Спустя два часа пребывания в этой обители вины, на Иерониме не было лица. Его глаза словно ушли куда-то далеко в глубины мысли. Но вечно это продолжаться не могло. В коридор со стражей вошёл один из Апостолов Иеронима и тут же первоначально обратился к Прохору.

— Не молитву ты читаешь, тюремный льстец. Не даром слух о тебе ходит, что ты лишь угождаешь грешникам. Ты ведь знаешь, за что каждый наказан! — гласил Апостол.

— Я несу вину… Всех…

— Ты должен вести их! На путь искупления! Недалёкий! Разве ты не видишь и не знаешь?

— Я вижу… Я вижу людей. Но людей несчастных и людей, которые остались одни…

— У каждого своя воля! И их воля была предать священный закон и Бога. И ты теперь этому учишь посланника неба!

— Если это так. То я приму это и твои обвинения. Но, апостол преближний… Прошу, дай миг этим людям, дай шанс, возможность. Пусть Синод или Андроник склонят на них свой взор. Эти люди чисты и не хотели, чтобы их руки были в следах чёрта…

— И ты ещё позволяешь себе просить что-то от превознесённых… Да придёт кара на тебя с небес, и мы же её волю исполним. — Заканчивал Апостол.

У Иеронима не хватало сил, как-то реагировать на происходящее. Он лишь стоял и пытался вспомнить, когда эта картина так быстро сменилась. Как он потерял бдительность ещё на улице. Апостол быстрым шагом подошёл к Первосвятому и унёс на руках дитя неба из тюрьмы. Единственное, что помнил Иероним – это то, как Прохора вела к Андронику стража.