— Куда? Пусти прошу! Я должен! — гласил Ангел, не понимая, кто его уводит.

— Ты нужен церкви, это не твоя бойня и не тебе решать, — доносился знакомый голос.

— Кто? Кто вы?

Ответа не последовало. Уводивший змей был одет в простую бордовую рясу. Голову покрывал капюшон, а лицо было словно под сетчатой черной тканью.

Его хватка намертво уцепилась за нежную руку Ангела. Она утягивала всё дальше и дальше от его истинного пути. У Иеронима подступала паника.

Нельзя терпеть…нельзя оставлять… нельзя стоять в стороне от всех этих людей, что горят в пожаре своего безверия.

— Оставьте! Я должен дать веру! Почему вы не даёте?! — пытался сопротивляться Первосвятый.

— Ты никому не дашь веру в этом городе…

— Они не знают! Они не видели святости! Они не видели Вседержителя!

— Прекрати, — остановился в момент бордовый плащ, развернувшись в сторону Ангела.

Иероним всё ещё смотрел с презрением и непониманием. Он хотел бежать в сторону сражения, чтобы пролить свои слёзы на раненных. Грохот орудий и свист пуль, который словно звал.

— Этот город сам выбрал отказаться от Бога. Твои слёзы — для них не станут морем спасения. Не пытайся занять их головы своей верой, они сами знают, на что идут…

— Но как же?

— Человек, преодолевший все трудности природы и овладевший её ресурсами сам будет решать, что ему делать. Для тебя сейчас важнее другое — ты должен вернуться в Крещин.

Раскаты грома побоища усилились, по коридору начали проносится врачи и раненые. За ними уже следовали оставшиеся части войск, под предводительством Капитано.

— Ты знаешь катакомбы, уводи вглубь восточного района, — потребовал от змея Лонгин.

Не теряя ни минуты, повстанцы отступили в старые тёмные ходы под городом. Где именно бунтовщики планировали выйти и выстроить новый опорный пункт было неизвестно даже для них самих.

— Почему отступаете? — спросил по пути бордовый змей.

— Чёртовы болонские инженера по заказу республики изготовили целую армию прорывных машин. Мы не в силах с таким натиском бороться. Теперь либо оседать в зданиях, либо подрывать под ними дороги, — нервно отвечал Лонгин.

— Неужели эти передвижные стены не могут прорвать оборону саксов?

— А чёрт знает, что эти придумают.

Окапываются всё глубже в землю, словно война и под землю проникла. Где-то во мраке послышался достаточно громкий треск. Колонна остановилась, после чего Лонгин направил двоих солдат в тёмный поворот, откуда раздался звук.

— Капитано! Мы нашли его! — пронёсся через пару минут возглас.

Из тени вышел тот самый граф Тон, потерявшийся в коридорах подземелья. Весь бледный и до ужаса напуганный с читаемой в глазах мольбой: «не убивайте». Подойдя к мрачному офицеру, тот пал на колени и начал что-то бормотать.

— Ах… прошу, смилуйся… смилуйся над старым ничтожным чинушем… прошу! — запыхаясь молил граф со стекающим потом на лице.

— За что? За что я должен помиловать тебя?

— Умоляю! Вы же знаете?! Знаете, что я не мог пойти против парламента и остальных… Я бы вас поддержал, если бы не эти звери во дворцах!

— Сам-то ты во дворце не хуже прочих, сидел, и возвышался…

— Грязный иллириец! Вы знаете, кто он?! Вы, пролетарии!

Голову графа тут же пробила пуля. Быстрое движение рук, направленная на лицо винтовка и искрящий выстрел. Эхо раздалось по всем катакомбам и настала тишина.

— Нет разницы, кто я, или кто ты. Сколько ты пожрал народу. Этого тебе мало… тащите его тело.

Ангел время от времени вздрагивал. Понимал, что сделать что-то против не выйдет. Теперь казалось, что эти люди для него чужие. Для Иеронима не было чужих людей, но сейчас это было впервые. Слова бордового змея делали своё дело.

Движение колонны продолжилось и спустя пол часа они подошли к выходу. По пути бунтовщики оставили за собой взрывчатку, которая должна была завалить катакомбы для армии и обвалить дороги машинам.

Выход привёл к старой наблюдательной башне, неподалёку от которой стоял громадный собор. На улице шёл дождь, предвещаемый ещё пасмурным утром.

Округа пуста, но на самом деле местные давно уже по воле случая начали переходить на сторону повстанцев. Так или иначе было тише, чем у дворца графа Тона, но баррикады из хлама всё равно уродовали город, охватывая его народным гневом. Восточный район стал пожаром и жупелом радикальной части профсоюзов, которых до последнего никто не воспринимал всерьёз.

Повстанцы пользовались той же тактикой: плотно засесть в лабиринтах зданий, а также завалить улицы непроходимым мусором. Город стал крепостью из мешков песка, колючей проволоки и досок.

Пусть машины и прорывали эту оборону, просто так сдаваться ещё никто не собирался.

— Двигаемся к собору. Пусть святоша

Марцелло лично от меня получит своё. Их соборище станет нашим новым штабом, если они готовы встать на сторону народа, — вёл за собой свою часть Капитано.

— Почему собор? Рядом стоит музей, этажи которого подойдут вам лучше для укреплений, не троньте собор Феврония! — настоял против бордовый плащ.

— Не тебе решать, — пригрозил винтовкой Лонгин.

Гвардия двинулась к здешнему святилищу. Собор был открыт, внутри ряды лавок и возвышающиеся мрачные потолки. Само строение было похоже чем-то на храмы Крещина, но купола выглядели как серые полусферы. Множество острых концов; узкие выступы; ряды колонн и монотонный цвет. Сурово, но внушало уважение.

Бунтовщики начали обустраиваться как можно быстрее, а настоятели смотрели с опасением и недоумением. К залу вышел человек в однообразной чёрной рясе с выбритой головой и пилеолусом на голове.

— Что вам здесь угодно?! Неужели вы решили и забрать храм?

— Я привёл твоего Ангела. А нас гнать бесполезно… разве не ты соглашался помочь профсоюзам в организации? Напоминаю, что смесь летела ваша. Так не противитесь и действуйте, — отвечал Капитано.

— Значит вы смогли занять весь район? Тогда, чего вы, как язва, не можете поразить весь город?! Теперь дрожите тут. Уверен ли ты, Лонгин, в желании народа идти против республики?

— Быть может не весь народ Венеции поднялся, но даже за весь этот район я готов лить столько крови, сколько графы погубили семей. Так что не играй, Марцелло, дело церкви защищать людей.

— Тебе же это вернётся. Это публичная казнь, Лонгин.

— Я погибну только вместе с этими людьми в бою, я уйду с той частью Венеции, которая решила встать против знати.

— Не человек, а толпа ходячая… — тихо ронял бордовый плащ.

Гром. Земля задрожала, вход обрушился. Поднялась пыль, после ещё и ещё прогремели взрывы. Собор буквально сыпался. От входных башен ничего не осталось, а в обломках снова виднелись тела. Вновь стон и ор.

Но внезапно всё стихло. Словно всё исчезло. Только шум от пострадавших. Пыль немного рассеялась, даже проскользнул луч жёлтого солнца. Однако по ушам ударил громогласный старческий голос:

— Граждане Венецианской республики, что встали на сторону бунтовщиков и сами восставшие, — прерывисто и резко гласил неизвестный.

— Лонгин Черпа по званию капитано… армия и республика, которую вы осмелились предать, готова дать вам шанс на амнистию. Если вы немедленно капитулируете и сдадите остальные части повстанцев. Республика и графы готовы проявить ко всем милосердие, даже в минуты столь острого конфликта и войны с Саксонским королевством. Сам Лонгин слышал всё это прекрасно и лицо его стало словно только острее. Холодная жестокость и решимость прямо читались. Вдруг кто-то из солдат не сдержался и поднял шум:

— Иллириец! Чёртова грязь с Балкан! Да как ты вообще прошёл до звания капитано?! Сдавайся им, пока есть шанс, если ты не хочешь всех нас угробить!

— Симоне… что ты мне сказал, когда согласился на это? С самого начала? — мёртво спросил Лонгин.

— Да какая разница! Это всё провал! Они нашли нас и уже применяют артиллерию по городу! И ты хочешь дальше мучать этим народ?!

— Послушай графов, Лонгин! — добавлял отец Марцело.

Заведующий храмом скалил зубы, словно хотел впиться зубами в главного бунтовщика. Он презирал каждого настолько, что дрожал:

— Вы! Вы разрушили всю святыню… ваш огонь уже не в силах выгнать графов. Ты покрываешься грехом и топишь весь город!

Капиатно лишь развернулся к остальным повстанцам и с холодным взглядом спросил:

— Братья, вы готовы бросить начатое? Вы, как венецианский народ, что терпит вот уже шестой год этой войны, готовы оставить нашу борьбу за свободу? Вы этого хотите?

Но толпа никак не ответила. Солдаты молча стояли и в момент, только один поднял вверх сжатый кулак, тяжело дыша. За ним начали поднимать остальные. И вот каждый, кроме трёх человек, выразил свой чёткий ответ.

Лонгин гордо смотрел на своих соратников, ради которых он и начал борьбу. Он не сомневался в их решении, лишь не понимал, как оставшиеся трое бросили дело.

— Марцелло, я никому не служу, кроме своего народа. А он знает, куда я его веду… он знает, что будет творить и что получит. Мне нет места в Венеции графов, что десятилетиями морили голодом мою Родину. А венецианцам нет места на войне, в которой их топят графы.

— Ты губишь этим оба народа!

— Обратно я не вернусь, а моего предательства мне не простят нигде, даже в твоей церкви. Это наша ответственность и наша свобода. Которую мы отдали ради чистого неба над нами.

Ангел всё это время стоял за бордовым плащом, что не питал доверия ни к кому. Иероним вновь со слезами смотрел на всю картину. Но эти слёзы не были святыми… эта была простая соль. Эти слёзы были не от сострадания, а от полного разочарования и безверия.

Только после мимолётной тишины в зале проводник в плаще заметил грязно-рыжие пятна на крыльях.

Повстанцы продолжили… они занимали всю округу и готовились встречать войска. Армия в свою очередь не заставила долго ждать, и выстрелы тяжёлых орудий обрекли сотни бунтовщиков.

Смерть от осколков, смерть от прорезающих пуль, смерть от разрыва снаряда. Пожары… взрывы… пыль… снаряды… Запах пороха — единственное, что наполняло воздух. Все терялись в этой картине из дыма, обломков и огня. Здесь не будет победителей и проигравших, здесь не останется ничего. Как и в голове Ангела, которому пришлось это узреть.

Он лишь увидел, как Лонгин, что вёл всех на бойню, исчез, словно разорвался и стал самим олицетворением гнева народного.

Но внезапно его вновь утащило. Бордовый плащ хромал, но изо всех сил стремился унести Иеронима куда подальше от эпицентра. Он держался за маску и, в момент, просто её стянул. Лицо, знакомое. Его прорезал осколок, оставив заметный след не щеке. Это был Иоанн.

Иероним не сразу это понял, но когда узнал, тот не изменил своего лика.

— Послушай… дитя, — чётко произносил он. — Ты обязан вернуться в Крещин через судно церкви. Марцелло об этом позаботился.

— Зачем? — спрашивал мёртво тот.

— Венеция не твоё место.

— Зачем? Зачем?..

— Крещин должен вернуть себе своего Ангела, а ты должен возвыситься.

— Ради кого?..

— Послушай. Не мне говорить о том, что ты должен сделать, дитя. Я предал свой родной дом, веру, ради свободы. Но тернист путь человека, что решился на такое. И не прощение ему уготовано в конце, но то, что он выстроил своими руками.

— Что значит вера теперь?

— Возвышение даст благо, ведь ради людей ты веришь…

Иероним сел на судно с парусами и паровой трубой. С кем он плыл, ему было не важно. Он прощался с городом, что показал ему иную правду. Он прощался с ним с ощущением предательства. Ему здесь не место, он чужой… но с ощущением того, что этот город был прав.