Вечерело.

Солнце медленно уходило за горизонт, последними лучами проникало внутрь сквозь зашторенные тонкой тканью окна, окрашивая дом в различные оттенки рыжины с красными отсветами.

Скрестив ноги, Тсуна расположился прямо на полу в коридоре, неподалёку от входной двери. Конкретно сейчас, его мысли занимало только то, что отражалось в напольном зеркале, стоящего напротив него.

Смотря на спускающиеся к плечам багряные пряди, Тсуна всё не мог понять, что же ему так напомнил новый цвет его волос.

Может осень? Этому времени года, поэты и художники, испокон веков, посвящали картины и поэмы. Осень - это уникальное, по сути своей, время года, в период которого, сменяются краски природы. Яркие оттенки зелёного уступают место тёплым тонам бурого цвета.

«Нет, — думал Тсуна, — эти оттенки, в большей степени коричневые, если появляются, то лишь на малое время, опадая почти сразу.»

Огненно-красные и, в большей степени, ярко-жёлтые листья деревьев, сливаются в кроне, образуя свой, особенный цвет осени. Золотой.

Нет. Не осень.

Тсунаёши резко вскинул голову вверх и откинулся назад, используя руки как опору, сразу почувствовав, летящие в него брызги. Он поправил насквозь мокрую, ставшую ему короткой и тесной, рубашку.

«Если бы мы с мамой жили в квартире, — пронеслось у него в голове, — соседи снизу, наверно, были бы необычайно злы за потоп.»

Взгляд обвёл окружающее его пространство, зацепив резную раму зеркала, семейные, без отца разумеется, фотографии на стене и остановился на лице, сидящей рядом, матери. Мама, всё также, совсем как в детстве, нежно улыбалась ему. Тсунаёши попытался улыбнуться ей в ответ. Да вот только сил на это не было. Он в крайней степени устал.

Отвернувшись от женщины, он бессмысленным взглядом прошёлся по стене, рассматривая причудливые узоры света, исходящего из-за закрытых штор. Оставляя разводы, он в задумчивости провёл рукой по полу.

Закат? Прекрасное, волнующее зрелище, длящееся лишь короткое мгновение. Небо всегда завораживало человека, показывая виды, которые, просто невозможно было представить. Солнце, ярким диском уходящее за горизонт, его последние лучи, окрашивающее все поверхности в сказочные цвета. Облака, также отражающие лучи солнца, переливаются множеством различных цветов, от рыжего, до сиреневого. И само небо яркой картинкой врезается в голову, не давая себя забыть.

«Яркой картинкой, — он устало вздохнул, — яркими оттенками красного, рыжего, жёлтого. Яркими. Совсем не такими как мои волосы.»

Это был не закат.

Поворотом головы, он вновь вернул своё внимание матери. Она всё ещё улыбалась ему. С очередным вздохом, он придвинулся ближе к ней, проводя ладонью по её щеке, тем самым, оставляя мокрый след. Нахмурившись и вытерев руку о колено, что было, наверное, единственным сухим местом его, ставших короткими и слишком тугими, джинс, он попытался вытереть этот след, делая лишь хуже. Он убрал руку, смирившись с этим.

Наклонившись над ней, он поднёс руку к её груди, с силой вытягивая из тела нож. Поднявшись, аккуратными шагами пошёл в сторону кухни, стараясь не поскользнуться на залившей весь пол крови.

Нана ушла за документами, в тот же миг, когда он попросил её об этом. Всё в том же фартуке и домашней одежде, что были на ней. В 00:13 ночи, будто в этом не было ничего необычного. Оставив Тсуну одного, она, тем самым, заставила его задуматься о ситуации с ней.

Открыв кран, он подставил нож под струю воды, смотря как по раковине стекают красные капли.

В действиях его матери не было осмысленности. Она могла исполнять команды, отданные им, выполнять повседневные функции, то есть, заботится о сохранности своего тела. Но всё это она делала по инерции. Она не жила, существовала по инерции.

Он всё больше приходил к мысли о том, что её жизнь - это просто программа заложенная в ней. С учётом факторов, открывшихся в последний год жизни Тсуны, это было бы неудивительно. Он не был каким-то экспертом в области Пламенных, но понять возможности Туманников, по сути своей, специализирующихся на тонких мозговых воздействиях, много ума не было нужно.

Он осторожно вставил, взятый ранее, уже чистый нож в подставку для ножей и вытер руки о полотенце, что с белого, сменило свой цвет на красный. Взгляд обратился на стол, где лежали принесённые мамой документы на новое имя.

«Сакуноске Ода, — про себя проговорил он, — мне нужно некоторое время, чтобы привыкнуть к этому.»

Подойдя к столу Тсуна, «Ода, нужно привыкнуть», взял бумаги, с целью рассмотреть их внимательнее. Мельком рассмотрел медицинскую страховку, обратил внимание на водительские права, «Это законно? Мне всё ещё тринадцать.», проверил наличие карты резидента, с мысленной пометкой, как можно быстрее найти новое место проживания, запомнил идентификационный номер, что получилось удивительно легко для него. Кроме того обнаружилось несколько банковских карт, зарегистрированных на него, и ему ещё предстояло проверить их содержимое. Выпал маленький конверт с новой сим-картой.

«Это очень полезно, — понял, теперь уже действительно, Ода, — а ведь я об это даже не задумывался.»

В конце концов, открыл свой паспорт. Он задержался на своём имени, всё ещё не привыкший, просмотрел дату рождения.

«Мне всё ещё тринадцать», — с неопределённым чувством, подумалось ему.

Дата изменилась лишь на двенадцать дней, что было более чем удобно, теперь будучи двадцать шестого октября, заместо четырнадцатого. Обвёл взглядом фотографию. Там был отображён подросток лет пятнадцати, синеглазый, с длинными, бордовыми волосами и серьёзным выражением лица. Это была его фотография, «И когда мама успела сфотографировать меня?», и это всё ещё было непривычно.

Он постучал стопкой бумаг, выравнивая их, и положил документы обратно на стол, следом, возвращаясь в коридор.

Его мама, вернувшись, ещё у двери отдала ему документы и, улыбаясь, всё также нежно, спросила, нужно ли ему ещё что-нибудь. Оде нужно было, чтобы она постояла спокойно. Занося над ней нож, он думал о том, что не знает, какая именно программа была у его матери. Вдруг, она должна была докладывать о всех его действиях, Ода не мог знать наверняка, он не должен был рисковать. Но, ему казалось, что более верная причина была в том, что он не мог просто уйти от матери, зная, что она наверняка приготовит ему ужин, заварит чай и будет сидеть в гостиной, улыбаясь, в его ожидании.

А Ода не придёт.

И она бы всё ждала его.

Сидела бы на одном месте, пока её не обнаружили бы взволнованные соседи. Они бы попытались увести её, говоря, что её сына обязательно найдут, но она бы упиралась, всё равно сидела бы на том же самом месте, «А вдруг Тсу-кун не найдёт её когда вернётся.». И несмотря на некую притупленность эмоций, что появилась у него, Ода не был уверен, что смог бы спокойно жить, зная это. Мама была его самым родным человеком, самым любимым и он просто не мог оставить её одну.

Мама продолжала улыбаться ему и после первого удара ножом, и после шестого, постепенно скатываясь по косяку входной двери на пол. После шестнадцатого удара, его любимая мама перестала дышать.

Под ногами хлюпала кровь. Ода подошёл к телу женщины, опускаясь перед ней на колени. Большинство его ударов, пришлось ей в живот и грудь, около четырёх ран было на её бёдрах. Он аккуратно просунув руку между ней и дверью, нежно подхватил её под спину, приподнимаясь и пытаясь поднять тело. Ода переставив левую ногу, подтянул маму ближе к себе. Он привстал, всё также поддерживая её. Тело наклонённое к полу, при этом действии колыхнулось, ложась на его грудь. Безвольно повисли руки. Ода пошатнулся, уперевшись ногой в плинтус, попытался удержать равновесие. Её тело наклонилось в другую сторону, его ноги заскользили по крови. Он резко выкинул левую руку вперёд, хватаясь о тумбочку, стоявшую рядом, чувствуя, как одна из его ног скользит и взлетает вверх. Потеряв крепкое сцепление, женщина выпадает из держащей её руки, падает, лишь у самого пола замирая из-за крепкой хватки о край её фартука. Голова неестественно откинулась назад.

Замерев в нетвёрдой позиции, Ода почувствовал резко навалившуюся на него усталость. Он снова опустился на колени, отпуская тело матери. Наклонив свою голову, он вновь вгляделся в мёртвое лицо. Её голова упиралась прямо в зеркало, отражавшее странную картину. Ода оглядел своё отражение, отмечая вконец испортившуюся рубашку и ни на что уже не годные джинсы. Не глядя он обхватил ноги мёртвой и отполз на коленях, таща её за собой, лишь на сухой поверхности вставая на ноги. Нана оставляла за собой широкий красный след, всё ещё вытекавшей из неё крови. Подхватив её под плечи, он поднял её и усадил на диван, вставая напротив неё.

Мама, его любимая, родная мама, всё ещё улыбалась ему.

В отчаянном жесте падая к ней в ноги, он упёрся головой в изуродованный живот, крепко прижимаясь к ней, заливая себя ещё большим количеством крови.

— Тебе не стоит беспокоиться, мам, — зашептал он ей, — я сумею позаботиться о себе. Ты только не вздумай переживать обо мне, я уже взрослый, я со всем справлюсь, мам, веришь? Я буду хорошо есть, мыться каждый день, чистить зубы. Я буду вежлив со старшими, с женщинами тоже, со всеми, не только с красивыми. Буду всегда помогать окружающим если могу, буду, правда. — он вскинул голову всматриваясь в её глаза. Она, казалось, тоже смотрела на него. — Я найду себе дом, — продолжил он, судорожно вытирая слёзы, — нет, куплю, я на него честно заработаю. Кота заведу, мама, ты всегда хотела кота, но у меня была аллергия, но это ничего, правда. И дети, детей тоже заведу, ты мне всегда твердила, что очень хочешь внуков, они будут, обещаю.

Она всё ещё смотрела на него своими мёртвыми глазами. Кровь, стекавшая из уголка её рта, капнула на его переносицу, но Ода, казалось, не заметил.

— Тебе больше не надо волноваться обо мне. — он серьёзно кивнул ей и сжал руки на её хрупких плечах, не замечая головы, безвольно мотнувшейся при этом действии, — Я справлюсь, запомни. Я люблю тебя, мама.

Он в последний раз обнял её. Прижавшись к ней на несколько долгих минут, он отпустил свою мать и вышел из гостиной, уже не видя, как мёртвое тело, потерявшее опору, заваливается на бок, позже и вовсе сползая с дивана.

«Это не честно, — думал он стоя в ванной, сдёргивая с себя окровавленную одежду, — это в крайнем случае нечестно!»

«Я не хотел становиться наследником, пусть даже и не настоящим, — Ода включил душ и схватил мочалку, остервенело стирая кровь со своего тела, — Я не стану боссом Вонголы, всё было бесполезно. Из-за Вонголы, на меня всё равно будут охотиться, из-за неё я не могу найти покоя, — вода стекавшая в слив была насыщенно красной — Если бы меня не втянули во всё это, я бы прожил абсолютно счастливо.» — босыми, мокрыми ногами он ступил на плитку, хватая полотенце.

«Ужасно, ужасно. — Ода влетел в свою комнату, открывая шкаф с одеждой, — Даже не будучи больше наследником, я вынужден бежать, бросать всё. — вся его старая одежда, висящая в шкафу, была мала ему. Он опустился на колени, роясь в нижних шкафах, — Мне бы не пришлось этого делать, я даже в школе не доучился. — Ода взмахом расправил вытащенные, купленные на вырост, чёрные брюки, — А как же Киоко, она же нравилась мне, я бы признался ей, в конце концов, она бы точно ответила мне взаимностью, я видел как она на меня смотрела. — он натянул на себя брюки, сейчас, они были ему по размеру и пошёл, в соседнею с его комнатой, родительскую спальню, — После школы мы бы поженились, у нас были бы дети, мы бы иногда оставляли их у мамы, она была бы счастлива. — он просмотрел одежду, только мамину, отцовской здесь не было, хватая плотную, безрукавную, чёрную тунику, одел её, небрежным жестом заправляя её в брюки, — А как же мама? — он нацепил на себя длинный, всё такой же чёрный, вязаный кардиган, — А мама? Мама, мама, мама, моя мама..»

— Мне бы не пришлось убивать мою маму! — он с силой ударил ногой, по, лишь несколько секунд им же закрытыми, дверям шкафа. От этого, двери слетели с петель, проваливаясь внутрь и ломаясь в нескольких местах, образуя острые обрубки дерева.

— Мою маму, родную маму! Это несправедливо, нечестно! — он всё продолжал бить по обломкам, не замечая впивающихся в его ногу заноз.

В голове тихонько зазвенело.

Ода замер на некоторое время с поднятой ногой, прислушиваясь к себе. После, он, будто подвешенный за нити, рублеными шагами пошёл по направлению в подвал. Отворив тяжёлую створку, он спустился по находящейся здесь лестнице, щёлкая выключателем, заливая всё пространство тусклым светом. Он припал на колени заглядывая под стеллажи, в конце концов, вытягивая пару канистр бензина, отложенного на случай приезда его отца.

Он поднялся наверх и вместе с канистрами вернулся в свою комнату.

Отставив их куда-то в сторону, он заглянул под свою кровать, разгребая находящийся там бардак. Отбросив какие-то диски в сторону, протянув руку дальше вглубь, Ода вытянул свою школьную сумку. Отряхнув её, он надел сумку и, прихватив канистры, вышел из комнаты.

Что было дальше, Ода вспомнить потом не мог.

Не мог вспомнить, как он зашёл в кабинет отца, как вводил код от сейфа, который он никогда не знал, как сгребал себе в сумку несколько кейсов с патронами, пистолет, складной нож. Не мог вспомнить, как взял мамину фотографию в рамке, стоящую на массивном столе, не мог вспомнить, как аккуратно клал её в отдельный карман сумки.

Вместо этого, он чётко помнил как открутил крышку, ребристую, чёрную, у канистр. Как прошёл все комнаты в доме, обливая бензином, с детства знакомые ему, вещи. Как апатично облил труп матери, смотря как кровь смешивается с топливом. Как позже, просто откинул пустые сосуды в сторону и вышел из дома на задний двор.

Ода открыл новую пачку сигарет, видимо тоже взятую у отца, он не помнил. Неловким жестом, черкнул резной зажигалкой, опаляя конец. Вдохнул, тут же закашливаясь, но не отнимая сигарету ото рта. Лишь когда она закончилась, он бросил её куда-то под ноги, продолжая покашливать, прикрывая рот рукой. Он снова черкнул зажигалкой, уже ненужной ему, и бросил её назад, туда, где начинал тянуться след бензина.

Вспыхнул огонь. Небо, уже ставшее ночным, вновь вспыхнуло яркими красками рыжины.

Ода в прострации смотрел на горящий дом, дом в котором он вырос, и ничего не мог почувствовать кроме глухого звона.

Сняв и кинув сланцы, найденные ещё в родительском, уже сломанном, шкафу, и сумку с вещами за забор, Ода подпрыгнул, ухватившись за край, перекинул ногу через преграду.

Когда он приземлялся по другую сторону, ему вдруг ясно подумалось: «Кровь, — совершенно спокойно проговорил он про себя, — мои волосы напоминают запёкшуюся кровь.»