По всему перрону пронёсся шумный гудок поезда. Он привлекал к себе внимание, торопя пассажиров. По всей округе, то тут, то там, слышались активные разговоры. Тон у них был самый разный: от весёлого смеха, предвкушающего интересное путешествие - до горестного плача, несущего в себе отчаяние от долгой разлуки.

Резко подувший ветер всколыхнул короткие волосы, смещая их, заставляя неприятно лезть в глаза. Ода заправил одну прядь за ухо, чуть поправляя, появившуюся только недавно, не особо ровную, чёлку. Ода поудобнее перехватил ручку чёрного кейса, ненадолго выцепив взглядом старые марки и наклейки, теперь, видимо, на века к нему приклеенные, и опёрся о, рядом находящийся поручень. Не сильно притопнув ногой, он вернул свой взгляд на платформу, тихо вздыхая и смотря на, собравшихся там, внизу, женщин.

В отличие от подавляющего количества людей на платформе, их прощание проходило в абсолютном молчании. Они просто смотрели друг на друга, не находя никаких слов. Изредка, Ода чувствовал лёгкие касания к своим рукам, и именно они заменяли им вербальное общение. Тонкие, женские руки несли в себе невысказанные чувства. От этого, Оде было одновременно хорошо и одновременно просто ужасно. В последнее время, все чувства, неважно, были ли они внутри него, или кто-то направлял их в сторону парня, погружали Оду в состояние зарождающейся истерики. Он мог почувствовать, как начинают болеть глаза, сдерживающие непрошенные слёзы, как потихоньку закладывается нос, что тоже был предвестником долгих рыданий. Всё лицо немело, он кривил рот и крепко сжимал зубы, но, даже когда он не предпринимал абсолютно ничего, как-либо помогающее справиться с этим состоянием, ни одна слеза не стекала по его лицу. Глаза будто высохли, вся влага в них как сожглась тем самым Пламенем.

Ода искренне желал прекратить ощущать хоть что-либо. Свои и посторонние чувства, он хотел стереть их со света, сделать так, чтобы они без следа исчезли. Но несмотря на его ярые желания, мир оставался всё также глух к его просьбам. Чувства всё ещё смущали людские сердца, а Ода всё ещё их ощущал.

Парень почувствовал лёгкий рывок, в области рукава его рубашки.

Осоловело моргнув, он выплыл из глубин своих мыслей, фокусируя своё внимание на окружающем мире.

Внизу, на носочках, стояла маленькая девочка. Она еле дотягивалась до его руки, видимо, слишком вежливая и смущённая, для того, чтобы тронуть его за края строгих брюк.

Ода наклонился, ставя кейс рядом с собой, и присел на одно из колен, вопрошающе глядя малышке в глаза.

Её хрупкая ручка неуверенно протянулась в сторону Оды, протягивая ему неаккуратный венок. Он был сплетён неумело, детскими руками, но нёс в себе так много чувств, что Оде становилось тошно. Ещё и выбор цветов..

— Ма.., — девочка тихонько всхлипнула, пытаясь сохранить спокойное выражение лица, — мама говорила, что незабудки вам очень подходят. Дядя, — она заглянула ему в глаза, готовая вот-вот заплакать, — дядя, вам нравится?

Оде не нравилось.

Слишком много чувств, слишком много ощущений. Ода задыхался в обилии эмоций, Ода не хотел это чувствовать.

Эта девочка, Хару-тян, была дочерью одной из сотрудниц. Женщина, обнаружив, что забеременела, понимала, что с её работой, от ребёнка необходимо было избавиться. Вот только ещё детская мечта стать матерью, в полной, подавляющей мере, распустился в её сердце цветком. Мучимая сомнениями, она пошла к хозяйке. Бордель тогда лишь начинал свою работу, у них был лишь пыльный, подземный этаж, похожий более на, пропахший сыростью, подвал, нежели на какое-то заведение. Женщина не знала, что делать.

Но хозяйка поняла её муки. Она разрешила женщине проживать здесь практически бесплатно, лишь иногда, по состоянию, выполнять лёгкую работу. Ребёнка решено было оставить.

Девочка, позже названая Харука, с лёгкой руки хозяйки, родилась абсолютно здоровым ребёнком. Почти все сотрудницы нежно любили её, относились к ней подобно родной дочери, иногда просто не имея возможности хоть когда-либо стать матерью.

Харука росла, ни в чём по-настоящему никогда не нуждаясь. Ей старались обеспечить всё самое лучшее. Красивая и качественная одежда, интересные игрушки, захватывающие развлечения. Ей старались дать всё, что было нужно ребёнку её возраста. Нуждающаяся в социализации, девочка тосковала о дружбе хоть с кем-то. Женщины волновались, но не имели возможности записать её в какое-то государственное учреждение, куда-то вроде детского сада, или подготовки к школе. А в их районе с детьми была, мягко сказать, напряжёнка. Слава богу, в итоге хозяйка нашла что-то вроде развивающих курсов неподалёку. Девочку отдавали туда на целый день, а ночью, во время их рабочего дня, она спокойно отсыпалась, заряженная позитивом, казалось, на ближайшую жизнь.

Во время «Падения», Харука, по своему обычаю, была на этих курсах.

Она веселилась вместе с другими детьми, не зная, что где-то там, её мама захлёбывается кровью, издавая свой последний хрип.

Ода неосознанно наклонил голову вбок, пытаясь посмотреть на, протянутый ему, венок, под каким-нибудь другим углом.

Если отстраниться от общей картины, можно было созерцать лишь ярко-синий цвет нежных цветов. Он, если так подумать, даже дарил некое успокоение. Создавая атмосферу какого-то эфемерного моря.

В общем, Ода ничего не имел против синего цвета.

Он сменил своё положение, полностью становясь на колени и немного свисая над краем стоящего поезда. Одним пальцем, Ода указал на свою наклонённую голову.

Маленькие, дрожащие ручки аккуратно опустили венок на его волосы.

— Мне нравится, — парень легко похлопал девочке по голове, — я люблю синий цвет, Хару-тян. Мне очень приятно.

На её лице засветилась яркая улыбка. Она чуть приоткрыла рот, желая что-то сказать, но не смогла выдавить из себя и слова. Не выдержав, Харука отвернулась от него, налетев на одну из женщин и уткнувшись ей в живот. Раздался приглушённый плач.

Ода выпрямился, но всё также продолжил сидеть на коленях, просто молча взирая на дрожащую девочку.

Одна из женщин молча протянула ему, приготовленную заранее, коробку с едой. Как само собой разумеещееся, Ода не обратил внимание на полные слёз глаза, просто также молча принял эту коробку.

Ода направлялся в Йокогаму. Головная часть Специального Отдела по Делам Одарённых располагалась именно там, и Оду направили туда, для более лёгкого контроля его действий. Насколько парень понял, именно в Йокогаме ему теперь предстояло провести большую часть своей жизни.

Ему уже разъяснили его положение. Ода согласился на отсрочку, ещё не в силах представить свою учёбу сейчас. От подневольности это не освобождало.

Ода ехал в Йокогаму, уже получив свой первый заказ от Государства. Несколько мелких, но раздражающих мафиози, ничего сложного, в самом деле. Заказ был пробным, проверяющим его исполнительность.

Выпустив из допросной, ему сразу же вернули его вещи. Не только те, что были при нём во время задержания, но и те, что были оставлены им в его личной комнате, в «Ракюен». Первым делом, слушая звон интуиции и, оставшееся в его голове, здравомыслие, Ода выгреб все банковские карты и наличные деньги, что имел. При подсчёте этих денег и тех подъёмных, что ему выдал Отдел, выходило, что ему всё-таки хватало на небольшую, но свою жилплощадь. Ода был не намерен жить в чём-то съёмном. Он хотел избавиться от всей этой мороки, сразу купив себе какую-нибудь квартиру в Йокогаме. Игараси, его куратор, к которому Ода обратился, выслушал его просьбу и, немного подумав, предоставил парню перечень продающейся недвижимости.

Очень удачно, как считал сам Ода, в перечне нашёлся небольшой частный дом, по вполне приемлемой цене. Район, правда, особо благополучным не был, но не то чтобы это было проблемой для Оды, серьёзно. Ремонта не было, что в перечне описывалось как минус, но парень на ремонт и не рассчитывал. Он может хоть на крыльце этого дома спать, если понадобиться, главное, чтобы дом был свой. Сразу же по приезду в город, ему уже была назначена встреча с риэлтором.

В поездку его провожали выжившие сотрудницы «Ракюен».

Ода устало вздохнул. День начался только недавно, было лишь двенадцать часов дня, а у него уже сил не было.

Кроме раздумий о его дальнейшей судьбе вчера Ода также был занят разбирательствами с женщинами. Все они, ранее жившие в «Ракюен», места проживания не имели ровно также, как и сам Ода. Сейчас им было опасно соваться в не особо легальные районы, а в благополучных, цены кусались непомерно. Всё-таки, это был Токио.

Эта проблема решилась сама собой, ненадолго, правда. Отдел предоставил женщинам места в общежитии, как потерпевшим. Вместе с этим, им уже был предоставлен список возможных вакансий, что приходились им по плечу. Женщины понемногу адаптировались, начиная подыскивать себе новую работу. Пусть и произошла ужасная трагедия, выживание всё ещё было превыше всего. Нельзя было оставаться жить в прошлом.

Что-то Оде подсказывало, что если бы не его особое положение, никто из вышестоящих и пальцем в сторону бывших проституток и не шевельнул бы.

А ещё эта нервотрёпка с тётушкой..

Ода закусил губу, давя в себе неясный стон.

В результате «Падения», тётушка так и не была внесена в списки умерших. Зато, вместо этого, она могла похвастаться состоянием глубочайшей комы. Было бы смешно, если б не было так грустно. Прогнозы врачей были неутешительны, даже несмотря на то, что тётушка обслеживалась и лечилась в лучшей больнице Токио. Благо, льготы одарённых позволяли такую роскошь, и у тётушки были лучшие врачи, с лучшим оборудованием.

И эти врачи утверждали, что лучше бы тётушку сразу от аппаратов отключить, нежели ждать сказочного пробуждения. Не мучить ни себя, ни окружающих.

Ода вместе с, введёнными в ситуацию, выжившими женщинами были категорически против.

А ещё была Йорико-сан.

И это было ещё ужаснее.

Йорико-сан была мертва, этого уже не отнять, но Ода планировал не думать об этом как минимум до дня её похорон. Он не был готов к потоку неконтролируемых эмоций, готовых на него обрушиться, как только он вернётся к мыслям о Йорико.

Ода поступал нехорошо. Йорико была его подругой, лучшей и единственной. Именно с ней у него был первый поцелуй, именно Йорико обещала его подождать. Именно Йорико умерла без страха на лице, своим телом до последнего защищая, приготовленный ему, подарок.

Ода резко махнул головой, чуть ли не стряхивая венок с волос.

Он поднялся с колен, отряхнул свои брюки и вновь, одной рукой, схватился за ручку кейса. Коробка с едой от женщин почему-то грела вторую руку.

Гудок в очередной раз разнёсся по перрону, помогая, в самом деле, собраться с мыслями.

— Тридцатого числа, — это была дата, на которую были назначены похороны почти двухсот погибших женщин, — я приеду в Токио. Второго, — в этот день хоронили Йорико, — я жду вас в Йокогаме. Заботьтесь друг о друге, ни в коем случае не бросайте, не сейчас. Пишите о своём состоянии, звоните. Зовите сразу, если что-то случится, даже если вам только кажется надвигающееся опасность. Ругайтесь с врачами, не давайте им отключить тётушку, я всё оплачу. Найдите работу, устройте в школу Хару-тян, ни в коем случае о ней не забывайте.

Он замолчал, не находя нужных слов. Но, казалось, никому это и не было нужно.

— Будьте осторожны, Ода-сама, — одна из женщин, впервые открыв рот за этот день, глубоко поклонилась ему. Другие последовали её примеру.

— Звоните, — ещё раз повторил Ода, — я сразу же приеду.

Поезд двинулся, будто специально дождавшись окончания всех разговоров.

Ода смотрел на склонившихся женщин, стоя на краю платформы, до тех пор, пока вокзал не скрылся от его глаз.