Отчизне можно многое простить. Бедность, наплевательское отношение к человеку. Даже предательство. Только обоссанные вонючие подъезды простить ей нельзя. Поднимаясь по серо-зеленой парадной, я очень явственно чувствую этот кислый запах, смешавшийся с амбре мусоропровода и забычкованных сигарет.

Когда-нибудь мы и это из себя вытравим. Как говорил писатель – выдавим прыщи прежней ментальности и злобного наплевательства ко всему, что не касается наших квартир. Расставим на лестничных клетках не старые продавленные кресла, а хорошую свеженькую мебель из «Икеи». Будем поливать цветы на подъездных окнах. А там, глядишь, и нормально жить начнем. Как все, а может и лучше. И лебедей из покрышек на придворовых участках подкрасим, чтобы они снова радовали нас буйством народной фантазии.

Покинув следственный комитет, я тут же еду к Стаматину – он дал мне адрес. Мент проживал рядом с метро в девятиэтажке. Хороший район для жизни, зеленый, как нижняя ячейка светофора. Вокруг школы и больница. По разбитой дороге в сторону центра вереницей движутся маршрутки. «Восьмерка» припаркована у детской площадки. Под навесом, изображающим грибок из сказки, сидит троица тихих пьяниц. Несмотря на накрапывающий дождь, они на посту и разливают содержимое бутылки по своим натруженным стаканам.

Домофон не работает. Лифт – тоже. На шестой этаж я взлетаю в ритме вальса. Никогда не жаловался на слабость в коленках. Глажу кнопку дверного звонка и любуюсь дверью. Номер квартиры выбит на железной бляхе. Он как старый шильдик «Москвича». Может, это он и есть, просто перевернутый.

С той стороны слышится возня, дверь открывает Стаматин. На нем полосатая футболка и пузырящиеся рейтузы. Типичный образ уставшего после работы обывателя, вневременной комплект. Капитан смотрит на меня рыбьим глазом. Наверное, всерьез думает не пускать. Только дома ему работы не хватало.

– Мне бы умыться, – честно говорю я вместо приветствия.

Так повелось что я – животное довольно чистоплотное. Слоев грязи не переношу, а двухдневная беготня превращает меня в нечто, противное собственному нутру. Видок у меня, со всеми скидками, жалкий, потому что Стаматин на удивление быстро сжалился. Он раскрывает передо мной дверь в свою обитель и сбрасывает с ног резиновые тапки, оставаясь босым.

– Ванная там, – объясняет он. – Полотенце возьми, которое с котятами.

В этой квартире время остановилось где-то в районе девяносто пятого. Я тогда еще даже не родился. Золотистыми обоями обклеены не только стены, но даже двери. На входе в ванную – чарующая своей наивностью медная чеканка, изображающая девочку в тазу. Стаматина, кстати, кто-то любит. Или терпит. Я понимаю это, потому что в стакане на раковине дружно живут две зубные щетки.

Кран, дребезжа, выстреливает водой. Я погружаю под него голову и стою так с минуту, разомлевший от горячего. Тут же набухает и отваливается компресс. Приоткрыв глаз, вижу его внутренности. Кровь и какая-то мазь, буро-желтая, от воды она сразу собирается в сгустки, как ледяное сало.

Любуюсь на себя в зеркало. С таким вот грязно-вспухших рылом я сегодня включал дурака в кабинете следователя. Ничего не знаю, толком не скажу. Помню только, что был какой-то шум сверху, а потом… Огарев был в настоящей ярости, но виду старался не подать. Все записал, вручил мне на подпись бумагу и только напоследок сказал вместо прощания: «Пять лет».

С моих слов записано верно. Я поставил закорючку. Пять лет – это же больше, чем я проведу в институте. За это время младенец научится ходить и говорить. А я шить варежки. Или валить вековые деревья в таежном лесу. Молодой, подающий надежды ЗэКа. Вот уж крутой будет росчерк на моей краткой биографии. Бросаю скомканный компресс в унитаз, давлю что есть силы на гашетку смыва и прохожу на кухню. Стаматин курит в вытяжку, на плите бурлит кастрюлька с кипятком. Он бросает в нее пять ложек гранулированного кофе и тесный угол быстро наполняется ароматом, отдаленно напоминающем жженное зерно.

– Еды нет, – констатирует мент, выставляя мне кружку с адским варевом.

– Я в общем-то не пожрать сюда пришел, – отвечаю.

– Да? А зачем тогда?

Стаматин пьет и полоскает кофеем рот. Гоняет его туда-сюда во рту, надувая щеки. Ждет ответа. А я ему вроде бы уже все сказал еще по телефону. Неужели забыл?

– Котлет не нужно. Ответов дайте. Что вы с Ерголиной делаете? Только, пожалуйста, можно без мульки про практиканток и преемников. Это я уже слышал. Майор Огарев, мне кажется, тогда не сильно поверил.

– Вообще не поверил, – соглашается Стаматин. – Но это наше с ним обычное общение. Я вру, он делает вид, что верит. Потом наоборот. Это такие рабочие отношения, основанные на всем удобной лжи.

– Тактикульно.

– Не поверишь насколько. Вот ты от него вышел, а он мне сразу позвонил, – мент довольно лыбится. – Сказал, мне болт в череп ввернет. И ублюдку моему заодно. Это тебе, выходит.

Я не хочу в голову болт. Стаматин меня успокаивает, как умеет – с профессиональной чуткостью, характерной для полиции и мясников:

– Не ссы. Никто тебя не посадит. В стране реформа и гуманизм. Ежегодно снижается число людей в местах заключения.

– Население, кстати, тоже сокращается.

Стаматин пожал плечами. Кофе у него мерзотнейший. Машинное масло, а не кофе. Отставляю кружку на стол, и она тут же прилипает к клеенке с изображением букета полевых цветов. Здесь не помешало бы провести генеральную уборку. Хотя, как мне кажется, легче уже просто уничтожить все направленным взрывом и на пепелище отстроить квартиру заново.

Спрашиваю у капитана, как Ерголина его называет.

– Тебе зачем?

– За хлебом.

– Хамишь. По имени. Когда злится, по фамилии или даже по званию. Но это в тех случаях, когда уже совсем край.

– Ну тогда вам, наверное, не понять, моего интереса.

Мне кажется, что в мертвенных глазах Стаматина что-то зажглось в этот момент – буквально на секундочку. Знает капитан, просто говорить не хочет. Я хватаюсь за это допущение, как за спасательный канат.

– Вот хочу получить объяснение. Какое есть, я не очень привередливый. Если честно, то сейчас мне вполне подойдет и про мистику.

– Какая мистика, о чем ты вообще, – Стаматин отбрасывает мои слова, они закатываются под стол и скрываются между банок, заготовленных под варенье. – Совсем одичал от пережитого?

Я не отвечаю. Захотелось выпендрится и процитировать умную книжку. Как-то так там было: нам ничего не остается, как противопоставить психоанализу колдовство… Вышло пророчеством, а тогда казалось смешно. Я ведь Ерголину еще не знал, и не мог себе представить, что судьба такой бараний рог завернет.

– И вправду дикий. Как дворняжка, – капитан вырубает вытяжку, хотя она еще не доела стоящий в кухне сигаретный дым. – Но вроде как помог. Добром на добро. Щас вернусь, с табурета не слезай.

Больно надо. Нет никакого интереса шастать по чужому дому. За время недолгой работы на мутных знакомых Митавского я уже насмотрелся на быт городского жителя. Обиталища многоликие, но объединены единой темой грусти. Существование неухоженное и пребывает в постоянном хаосе. Здесь тоже так – порядок только в магнитиках на холодильнике. Стаматин их выстроил, как на плацу. Видимо, с любовью вспоминал те времена, когда мог покинуть город и хоть немного отдохнуть от рабочей среды.

Только из солнечной Анапы и ее предместий магнитиков было три. Один с корабликом, один с чайкой. Третий почему-то с позитивным карикатурным армянином, протягивающим дорогому гостю глиняную бутылку вина.

Капитан возвращается, закрывая за собой дверь. Бережно несет в руках рулон плотной рисовальной бумаги.

– Вот тебе твоя мистика, – говорит, разворачивая на столе свое сокровище. Я вытягиваю шею, мне очень хочется увидеть там что-то необычное. Не просто так же он таскает Проказу по трупным делам?

И остаюсь разочарован:

– Не похоже… Хотя, конечно, талантливо очень.

У Ерголиной хорошо поставлен росчерк карандаша. Умершая выглядит очень натурально, особенно трупные пятнышки, образовавшиеся на голой шее. Но только к документальному портрету это не имеет никакого отношения. Девочка на прозекторском столе лежит с открытыми глазами, сверля нас со Стаматиным взглядом. А ведь я точно помню, что в морге глаза ее были закрыты. И рот тоже. Проказа выдумала эту странную полуулыбку и ровную линию зубов, закушенную от напруги нижнюю губу. В этом даже, страшно сказать, есть что-то волнующее.

– Талантливо – не то слово, – Стаматин заботливо разглаживает бумажный лист. – Точно передано. Словно из параллельной реальности.

– А какой делу толк от рисунков, если они врут? В картинной галерее был бы какой-то резон. Повесили бы в рамку и на стенку. «Камилла Моне на смертном одре».

– Тебе, Иоаким, природой запрещено ерничать, знаешь? Как иронию включишь, так сразу тупеешь.

Стаматин смотрит на меня строго, как пожилая учительница. Ему бы пошли очки на цепочке. Дополнить сухое вытянутое лицо с рыжей редкой щетиной. Мне кажется, что его лучше не злить.

– Простите.

– Я продолжу?

– Да. Молчу, – застегиваю на рту невидимую застежку-молнию. И вправду, никто не обещал, что объяснение будет логичным или простым. Если бы оно таковым было, то сам догадался, без всяких неприятных кухонных бесед.

– Слушай. Слушай умных людей, это полезное свойство.

Капитан Стаматин снова закуривает и выпускает дым тонкой струйкой. Красиво у него получается. У Митавского этот процесс сумбурный, пыхает как паровозная труба, словно вообще без удовольствия. А тут – почти искусство. Мент говорит долго и обстоятельно, я не смогу в точности передать его красочный монолог. Но попытаюсь не забыть важных мелочей.

Стаматин пришел в органы чуть более пяти лет назад. Это было нервное для ведомства время, когда происходили видимые и не очень пертурбации. На машинах, форме и в документах надоевшее всем «Ми» меняли на новое «По». Ходили слухи о сокращении штата, привлечении молодой крови и изгнании на пенсию стариков, которые все еще норовили работать «по-старому». Как показала практика, по-новому так никто и не заработал. Великое обновление обернулось не менее великой залипухой. Но тогда юный мент об этом не знал. У него за спиной был юрфак и срочная служба на военной базе, расположенной за пределами нашей богоспасаемой державы. Южное солнце напекло головушку, и после демобилизации Стаматин очень быстро оказался в рядах правоохранительных органов.

Работа младшего лейтенанта была весьма непыльной. Все самое интересное делали старшие товарищи, в то время как он таскал от стола к столу бумажки, заваривал начальству кофе и постигал азы полевой работы. Служба оперативника была несколько скучнее описываемого в сериалах. Наиболее яркое воспоминание из того периода – драка цыган на вокзальной площади. Никого не убило и сильно не покалечило, но Стаматин тогда до самого утра писал и переписывал рапорт. Безродные космополиты, которых летеха разнимал, потом помирились и составили против него коллективную жалобу. А юный борец за мир на улицах города, ожидаемо, получил первый в своей жизни выговор.

Зарплата по стажерской таксе была нищенской, взятки младшему офицеру никто давать даже не думал. Повышение брезжило где-то в очень далекой перспективе. Все, что оставалось Стаматину – быть честным и неленивым ментом, что само по себе оксюморон. Не от хорошей жизни становятся Шараповыми. Через полгода он осунулся, согнал все наработанные в армии мускулы и добровольно согласился повесить на себя потенциального «глухаря» – так в оперативном комьюнити называли заведомо нераскрываемые преступления. Логика была простой: терять Стаматину нечего, а если по чудесному стечению обстоятельств дело закроется, то можно получить очень хорошие бонусы. Практически беспроигрышная лотерея.

Я об этом деле никогда до того не слышал – оно и неудивительно, в городе всего месяц. А вообще история вышла резонансная, почти полгода крутилась по региональным каналам. Настоящий подарок для скучающих журналистов, они долго способны обсасывать хорошую кость. В районе околотка, где Стаматин просиживал лучшие годы своей молодости, пропал очень-очень важный человек. Его фамилия никому ничего не скажет, но он был очень влиятелен. Еще с девяностых был известен в торгово-бандитских кругах. Прекрасным мартовским утром большой человек зашел в подъезд дома на улице Кропоткина. И больше никогда из него не вышел.

Куда может пропасть человек из парадной в не самом плохом районе? Вопрос оставался без ответа. Два месяца Стаматин бродил по квартирам, выбивал показания, обшаривал подвал и даже ночевал на домовом чердаке – от безнадеги, надеялся, что пропавший выдаст себя вонью разложения. Просмотрел часы записей с камеры соседнего магазина и не увидел ничего подозрительного. Важняк просто растворился в мировом эфире, слился со Вселенной.

– Думал даже, может его свиньям скормили. По частям. Как в том художественном фильме, – вспоминает капитан и смеется. – А получилось оно покруче, чем в любом кино.

Однажды Стаматин сидел в своем отделе, курил и злился. У него была такая интересная привычка, что-то вроде медитации: в минуты раздумий он разбирал и чистил табельный пистолет. За этим действием его и застала Ерголина – ей тогда, получается, было лет двенадцать.

– А что она-то там делала? – спрашиваю я, округляя глаза.

– Уроки, наверное. Она у нас часто ошивалась. Дочь полка, – туманно разъясняет Стаматин. – Ей в детстве слегка не хватало самостоятельности, поэтому нужен был постоянный контроль… Лиза уже тогда в художку ходила и рисовала довольно неплохо. Внешне она, кстати, почти не изменилась.

Это замечание предназначалось мне. Стаматин хитро подмигнул. Я сделал вид, что провокации не обнаружил.

Наверное, она тогда сидела в дежурке, где для нее выделили маленький столик под телевизором. Решала математику, у нее все еще были проблемы с таблицей умножения – особенно с умножением на семь. И краем глаза увидела в новостях морду пропавшего. Когда ее показывали, коллеги Стаматина принимались живо обсуждать, как протекают поиски. Ерголина это услышала.

«Что делаешь?», спросила она, входя к лейтенанту в кабинет.

«С ума схожу».

«И как? Получается?».

Стаматин относился к присутствию ребенка в полицейском отделе с долей скепсиса. Посетители районки были разномастные, встречались совсем отмороженные типы, которые смотрели на двенадцатилетнюю девочку нехорошим глазом. Иногда заглядывали «блатные» и прочие отголоски девяностых. Перед ними было как-то неудобно. Поэтому заводить дружеские беседы со школьницей не было никакого желания.

Не добившись человеческого отношения, девчонка ушла. Вечером Стаматин подойдет выключить свет и найдет на тумбе сложенный вдвое тетрадный лист. Развернет его от нечего делать.

– Я когда посмотрел – чуть со стула не упал. Знаешь, как она его изобразила?

Капитан Стаматин закатывает глаза и высовывает язык.

– Как зомби? – пытаюсь догадаться я.

– Дурак. Какие зомби. Как утопленника. Все признаки, которых она даже знать в силу возраста не могла. В глотке изобразила стоячую воду и мох. Кстати, выпьем?

Я говорю, что не пью. Стаматин извлекает из морозилки пузырь и плещет его содержимое в стакан. Водка добрая, густая, застывшая, как глицерин. На нее даже просто полюбоваться приятно.

– Был в тупике, как искать этого придурка – одному богу известно. Поэтому решил, что чем черт не шутит. И знаешь, – Стаматин забрасывает водку в себя и даже не морщится. – Я нашел. Не сразу, но все-таки. В старой дворянской усадьбе, на севере. Там старый пруд, излюбленное раньше было место для разборок. Он там и был на дне. С гирей, пристегнутой к рукам наручниками марки «Нежность». Так и висел все это время вверх ногами, раков кормил. А потом по этой самой гире нашел и убийцу. В подъезде только один черт, бывший вышибала гостиничной ОПГ, железо тягал. Поскребли его немного, и нашли с покойным давние счеты…

– И он что, его прям живого отвез туда и утопил?

– Перед этим вырубил, естественно. Давняя традиция братков. В Москве, говорят, предпочитали в лес вывозить и заставлять себе могилу копать. А у нас тут народ больше воду любит. Мы, сибиряки, реко-заводская цивилизация. Художества Ерголиной с тех пор еще дважды меня спасали. Единожды даже с повышением. Поэтому я в них верю покруче, чем в судмедэкспертизу. Статистика утверждает, что в каждом пятом деле с трупом имеет место ошибка при определении причин смерти. А это, как понимаешь, прямо влияет на исход расследования.

Длинный палец мента дважды ударяет рисунку девушки куда-то промеж глаз. Вчера вечером она была совсем не такой. Я понимаю, к чему Стаматин клонит.

– Падение с высоты – не первопричина смерти.

– Да. Я в этом уверен. Осталось только доказать, потому что виденье художника вряд ли сойдет за весомый аргумент. А благодаря твоей посильной помощи я сейчас смогу дело присовокупить к серии. И дальше им заниматься. В нашей работе ведь что самое главное? Правильно подшить дело, чтобы никто не мешал.

Этот полицейский задор мне неприятен. Во-первых, я его не понимаю. Из-за этого ощущаю фальшь. А во-вторых, мне жалко Ерголину. Еще ребенком она оказалась ввязана в такое, чего не каждому взрослому удается пересилить. Мысленно возвращаюсь под колоннаду института. Митавский плюется красным на асфальт, полоская окровавленную глотку. Я подбираю вылетевшие из сумки Проказы таблетки.

– Товарищ капитан, – спрашиваю я. Без наезда, кто я такой, чтобы дерзить. – А зачем вы это делаете?

– Работать работу. Делать, блять, дело, – цитирует Стаматин, но не договаривает. Осекается. Выходит, что отлично меня понял. Каждый мент бы мечтал о таком помощнике, удобном инструменте трансляции истины. Говорят, в органы идут те, кто испытывает наркотическую зависимость от чувства власти. Пистолет, связи и ксива немного приподнимают человека над массой сородичей. А толика волшебства, за которую мент схватился, и вовсе приближает к Богу.

Стаматин упирает руку в бок. Сейчас он напоминает слегка подсушенную версию статуи из парка культуры. Гипсовый соцреализм – только есть девушка с веслом, а есть полицейский в домашней среде обитания. Я чувствую эту слабину и нападаю:

– Она не дружит с головой?

– Это не относится к делу.

– Или вы просто не хотите говорить вслух. А вы наверняка об этом думаете, – я встаю. Засиделся. Мне пора домой, в уютный общажный ад. Хороший получился разговор. Содержательный и самую малость яростный. В тот момент я лучше начинаю понимать мизантропов, открыто ненавидящих людей за их червоточины.

Не раскланиваясь, выхожу в коридор, где горит старый торшер. Натягиваю свои позорные вонючие кроссовки.

– Подвезти? – спрашивает Стаматин. Я отмахиваюсь. В здравом уме больше никогда не сяду в его адскую колесницу. – Тебя в метро-то пустят в таком виде?

– В каком «таком»?

– Сугубо бомжатском.

Мент показывает на ворот моей куртки. Он и правда выглядит непрезентабельно, весь в разводах от желудочного сока. Неудивительно, что в трамвае на меня даже кондуктор смотрел с нескрываемым отвращением.

– Погоди, – говорит Стаматин и уходит куда-то в комнату. Возвращается с плотной курткой из черно-серого хрусткого материала. Флисовая подкладка жизнерадостной оранжевой расцветки явно была из другой оперы – подшитая, по солдатской традиции, чтобы немного утеплить, и капюшон с искусственной щеткой меха. Шмотка старая, мех уже слипся в сосульки.

– Демисезонная. Кожаная. Дарю. Таких сейчас и не делают, наверное.

Его правда – не делают. При производстве этой куртки не пострадало ни одно животное. Чистое детище не до конца разваленной советской промышленности.

В обычной ситуации я бы отказался, конечно. Но сейчас строить из себя гордую целку было чересчур.

Куртка велика, но некритично. В карманах чужой сор и зажигалка. Я похож в ней на мальчика-комиссара. Наверняка у Бабеля был такой герой в одном из рассказов: нескладный, попавший на войну прямо из-за парты.

– Будем считать, что это ваша плата за мою услугу. Я немного помог вам, вы подарили мне предмет одежды. Типа квиты.

– Согласен. Иоаким?

– Я.

– Смотрел фильм «Человек дождя»? С Дастином Хоффманом.

Я бы скорее сказал, что это фильм с Томом Крузом. Вообще, они оба там играют. Это просто разница в поколенческом мировоззрении и кумирах.

– Вот герой Хоффмана там был исключительно больной человек. Гениальный, но совсем не предрасположенный к жизни в обществе. Брательник это поздно, к сожалению понял. Пересмотри, душевный фильм. Отвлечешься заодно от всяких мыслей.

Расстаемся без рукопожатий и сожалений. Вдохнув побольше холодного воздуха, с запасом, я нырнул в метрополитен. Серые опоры станции навевают мысли о кафеле. А тот, в свою очередь, о морге. Надеюсь, мне и вправду удастся вытравить из головы вредные ассоциации.

Мне нравится метро – вернее, его контингент. Приятный старичок университетского вида читает передо мной книгу про подвиги Томаса Торквемады. У него в ногах авоська с провизией: яблоки, сверток с маслянистыми подтеками, пакет кефира. Так выглядят в нашу эпоху фанаты испанской инквизиции. Будь времена чуть честнее, Ерголина бы сгорела на костре. Мы бы с капитаном подносили бы к огню новые сухие ветки и радовались своей причастности к благому делу.

У входа в общагу за день навели марафет. Асфальт блестит от чистоты – как шампунем намывали. Сломанные велики куда-то стыдливо спрятаны. У проходной символ нашей лицемерной эпохи: горы дешевых цветов, лампадки и плюшевые игрушки. Почему всегда плюшевые игрушки? Какое-то коллективное помешательство на символах непорочного детства. Увидев эту пошлятину, разворачиваюсь до магазина. Хочется чего-то, напоминающего мясо. Побыть немного кровожадным на все пятьсот мятых рублей.

Встречаю своего пушистого соседа под дверью. Август рад меня видеть, хотя больше всего на свете интересуется содержимым пакета. Хватаю его за жирные бока и тащу к себе – теребить, бесить и гладить. Для того же и выдуманы кошки.

Хлеб, колбаса, сыр: все нарезалось щедро. Я плотоядно вгрызаюсь в толстый бутерброд, смотря в промокшую улицу. Не «на», в именно «в». Как всматриваются в колодец, есть ли в нем демонический житель. Смешной я в этот момент, как вафельный стаканчик. Может, даже еще смешнее. Стою, жую. Зашитая щека начинает ныть.

Ничего не узнаешь наверняка, пока сам нос к носу не столкнешься. А то тех пор – только на веру. На веру Ерголину с ее стремной судьбой и не менее стремными умениями. Капитана Стаматина. Копченого, мирно пьющего коньячный спирт в сквере за библиотекой. И его молчаливого друга, итальянского вождя, откуда-то взявшегося в наших краях.

– На веру, – я пробую это слово на зуб, а в голове Проказа рисует свои жуткие картинки. – Веру, веру, веру…

Под вечер капитан зачем-то звонил мне. Наверное, придумал окончание для нашего разговора, прямо как мамочка, спорящая с сыном-подростком. Я, конечно же, не стал отвечать.