Рафаэль Эрхарт

Осознание охватило меня, как только я почувствовал горячую кровь, текущую из моего правого бока. Удар Киалла не закончился на первом контакте; он использовал магию ветра, чтобы создать остаточный след от клинка, который догнал меня спустя секунду, как призрачный удар. Этот ход был гениален в своей простоте и совершенно неожиданен для меня. Моя недооценка его навыков и изобретательности стоила мне этой раны.

Однако, несмотря на то, что это доставляло мне неудобство и боль, рана не была достаточно глубокой, чтобы стать фатальной. Проблема заключалась в другом: я чувствовал, как теряю контроль над Стилем Сияния Звезды. Серебристый свет, окутывающий мою рапиру, начал угасать, становясь всё более тусклым. Тело не выдерживало нагрузки, и состояние, в котором я находился, постепенно оставляло меня.

Встав на ноги, я бросил взгляд на Киалла, который, стоя напротив, извлекал из своего тела ледяные осколки. Эта техника была одной из тех, которые я усовершенствовал в последние дни. Соединив её с магией взрывных ледяных шаров, я научился замораживать раны противника и позже взрывать этот же лёд, превращая его в шрапнель. Эти осколки были пронизаны моей маной, что не давало им таять и поддерживало боль противника, не давая ранам заживать. Это был коварный приём, но против опытных противников, подобных Киаллу, его эффективность была ограничена.

Сейчас Киалл, измученный, не мог полностью нейтрализовать мою ману, и мои атаки вымотали его ещё сильнее. Однако его сила и устойчивость превосходили мои. Даже в таком состоянии он оставался на ногах, тогда как я чувствовал, как истощение сковывает каждую мышцу моего тела.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь проанализировать ситуацию. Это был мой просчёт. Я недооценил Киалла. Я не учёл, что телохранитель Авроры, Хранителя семьи, не может быть слабаком. Он был не просто искусным фехтовальщиком, но и стратегом, способным использовать свои способности на пределе возможностей.

Мне пришлось слишком рано прибегнуть к своему козырю — Стилю Сияния Звезды — чтобы сражаться с ним на равных. Это истощило меня, а результат всё ещё оставался неопределённым. Я сумел нанести ему несколько серьёзных ударов, но этого было недостаточно.

— А ты неплох, молодой господин, — язвительно, но с серьезным лицом обратился ко мне Киалл.

Его обычная вежливая речь исчезла, уступив место тону, словно мы равны или даже он стоит выше меня. За всё время нашего боя мы не произнесли друг другу ни слова, хотя я чувствовал явную неприязнь с его стороны. И вот теперь он всё же решил заговорить. Это была попытка потянуть время, чтобы дать себе передышку, или что-то большее?

— Ты тоже достоин называться телохранителем сестры, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие.

На лице Киалла что-то дернулось, но он быстро взял себя в руки, не желая выдать эмоций.

— Забавно это слышать от тебя, — его тон стал жестче.

— Ты о чём? — я нахмурился, пытаясь понять, к чему он ведёт.

— Ещё пару лет назад ты был слабаком. Ошибкой семьи. А теперь, гляди-ка, возвысился, как считаешь, чья это заслуга? Неужели твоя?

Я молчал, давая ему возможность продолжить. Казалось, он только набирал обороты.

— «Юное дарование Эрхартов», — Киалл презрительно усмехнулся. — Какое красивое прозвище тебе дала семья. Ты правда не понимаешь, какое место ты занял? Ты его не заслужил. Ты крадёшь у госпожи Авроры её время, её силы. А ведь есть те, кто служил ей годами. Те, кто готов отдать за неё жизнь без тени сомнения.

Его слова заставили меня задуматься. Но почти сразу осознание того, что всё это — банальная, до смешного примитивная «комедия», заставило меня усмехнуться.

— О-о, теперь всё понятно, — протянул я. — Так ты ревнуешь. Как трогательно. Киалл, мог бы сразу сказать, а не читать мне лекции. Признайся, ты ведь хочешь закричать: «Почему это не я рядом с ней, а он?»

На лице Киалла дернулась вена, и я понял, что попал в точку.

— Хочешь знать, почему сестра уделяет время мне, а не тебе? Всё до безумия просто. Как бы ты ни старался, я её семья. А ты кто? Телохранитель. Возможно, друг. Но ты никогда не будешь ей братом.

Киалл с трудом сдерживал гнев, но всё же ответил:

— Семья? Ты называешь себя её семьёй? Для неё ты бремя, а не брат, тебя даже не все признают родственником. Ты не понимаешь её целей и чем ей приходится жертвовать ради тебя. Она защищает тебя, потому что жалеет. Потому что считает тебя слабым!

Его слова полоснули по старым ранам, словно ржавая сталь, оставляя после себя тупую, но неутихающую боль. Жалость… Это слово, от которого я бежал всю свою жизнь, снова нашло меня. Словно эхо, оно прокатывалось по памяти, разбивая старые стены, которые я выстроил, чтобы забыть. Я не мог его игнорировать. Сколько раз я видел этот взгляд? Не на себе — на Эрин.

Её глаза... В них никогда не было гнева или ненависти, только смирение, принуждённая тишина перед неизбежным. Они отражали боль, но не давали ей вырваться наружу. Она молча принимала насмешки и презрение, сдерживая дрожь в пальцах так, будто её это не трогало. Когда её называли просто служанкой, прикованной к «бездарному отпрыску», она стояла неподвижно, будто слова не были способны достать её.

Но я знал правду. Я видел, как напряжены её плечи, как быстро сжимались и разжимались её руки за спиной. Она не была равнодушной. Просто никогда не жаловалась.

Она могла уйти. Должна была уйти. И всё же она осталась.

«Вы же без меня пропадёте», — говорила она с тихой, почти детской улыбкой. Как будто её не ранили эти слова. Как будто её жизнь не имела большего значения. Как будто я был важнее всего.

И когда всё рухнуло... она заплатила. Заплатила за верность мне. Её кровь — густая и тёплая, слишком тёплая — на мою грудь и руки. Её темные, как чернила слёзы, смешиваясь с кровью, падали на землю, размывая всё вокруг. Я видел, как её глаза, раньше такие живые, отсутствовали на её изуродованном лице.

И теперь он смеет говорить мне о жалости?

Мир вокруг изменился. Левый глаз начал отказывать, всё больше отдавая происходящее в оттенки серого. Где-то там, в этой новой тьме, появился голос, знакомый и в тоже время пугающий голос. Густой, тягучий, как яд. Он не звал. Он требовал. Его шёпот проникал прямо в мысли, растекаясь по ним, словно отрава.

«Ты знаешь, чего хочешь. Ты это заслужил. Возьми.»

Этот голос был тёмной волной, затапливающей всё, что я знал о себе. Его обещания были сладки, как мёд, и горьки, как утрата. А за ним... другой голос. Мягкий, женский, словно шелест листьев в тёплую ночь. Он был светом, который удерживал меня на краю. Я пытался его ухватить, но пальцы проходили сквозь пустоту.

«Очнись… Не поддавайся ему…»

Этот голос... он тёк сквозь меня, как тёплый ручей. Но он становился слабее. Его слова расплывались, как лунный свет на волнах. Исчезали. Тонули. Растворялись в тени, которой я сам позволил прийти.

«Что ты выберешь, Рафаэль?»

Я закрыл глаза, но голос не исчез. Он остался там, снаружи, рядом. Открывая глаза, я чувствовал, как серебряный свет моей рапиры становится ярче, смешиваясь с ледяной маной. Но теперь это был не только свет. В нём было что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, что отзывалось во мне с пугающей ясностью.

— Жалость? — мой голос был тихим, но холодным. — Если кто-то здесь вызывает жалость, так это ты, Киалл.

Я поднял на него взгляд, полный ледяного презрения.

— Ты живёшь её жизнью, не своей. Ты прячешься за её тенью, чтобы чувствовать себя нужным. Может, тебе стоит спросить себя: что ты значишь без Авроры, и что ты значишь для неё?

Его аура вспыхнула с новой силой, яркость её сигнатуры озарила его глаза, полные ярости и раздражения. Но меня это не волновало.

Он бросился на меня, его клинок сиял смертельной угрозой, а лезвия ветра разрезали воздух, раздирая землю на своём пути. Его атаки были неистовыми, но я не чувствовал страха. Нет. Меня переполняла энергия, незнакомая, но удивительно естественная. Она была частью меня, словно всегда ждала своего часа.

Медальон на моей груди жёг кожу, серьга в ухе дрожала в такт моим пульсациям. Харуми… её голос, всегда звучавший в моём сознании, исчез. Но её присутствие было ощутимо, где-то в грани восприятия. Это держало меня на грани между человеком и тем, кем я мог стать.

Время действовать.

Я сделал взмах рапирой, и вспышка света разорвала воздух передо мной. Взрывная волна накрыла Киалла, его фигура исчезла в клубах пыли. Гул эхом прокатился по арене, но я не обращал внимания на зрителей. Все они уже не существовали для меня. Только он. Мой противник.

Несколько взмахов — и дым рассеялся. Киалл стоял на одном колене, его взгляд всё ещё горел яростью. Но под этим огнём была искра… страха? Я почувствовал острый укол удовлетворения и в тоже время спокойствия.

Он хотел двинуться, но я был быстрее. В одно мгновение я оказался перед ним. Моя левая рука с силой схватила его за лицо, и одним движением я впечатал его в землю. Камень разлетелся в стороны, трещины прорезали арену, словно раны на теле.

Но этого было мало.

С безразличием, почти механически, я поднял его и вновь ударил о землю. И снова. И снова. Каждое столкновение сопровождалось глухим ударом, каждый удар выбивал из него жизнь. Я чувствовал, как его броня трескается, как его тело начинает терять сопротивление, но я не останавливался.

Мы пронеслись так несколько метров, пока я не достиг стены. Там, с последним усилием, я швырнул его с такой силой, что его тело впечаталось в камень, оставляя вокруг глубокие трещины. Киалл безвольно повис в этой каменной ловушке, но я знал, что он ещё не сломлен.

И этого я не мог позволить.

Я взлетел вверх, устремившись прямо к нему, и коленом врезался ему в живот. Удар был сокрушительным, воздух вырвался из его лёгких, а кровь хлынула изо рта. Но я не остановился. Ледяная мана окутала мою левую руку, превращая её в смертоносное оружие. Я начал бить. Один удар. Ещё. И ещё.

Первый удар расколол его скулу. Второй оставил глубокую рану над глазом, из которой потекла кровь. Третий удар вызвал глухой хруст — это была его челюсть.

Каждый удар сопровождался глухим эхом по арене, заставляя зрителей невольно вздрагивать.

Киалл не кричал. Даже когда его лицо превратилось в кровавую маску, даже когда его тело казалось лишь грубой имитацией человека, он не сдавался. Его глаза — заплывшие, едва видимые — всё ещё смотрели на меня. С упрямством. С вызовом. Это было почти восхищение, но внутри меня это только усиливало желание сломать его.

Я продолжал. Удары становились тяжелее, а его тело — тише. Камень под ним начал трескаться, и кровь стекала вниз, капая густыми тёмными каплями. Арена молчала. Даже толпа, которая секунду назад шумела, теперь затаила дыхание.

Когда я остановился, это было не от жалости. Мне просто надоело.

Я отошёл, спрыгнув на землю.

Киалл медленно сполз со стены. Его тело, обезображенное до неузнаваемости, оставляло за собой кровавый след. Когда он упал на землю, звук удара разнёсся по всей арене.

Я смотрел на него сверху вниз, и внутри меня что-то шевельнулось. Это не было триумфом. Не было удовлетворением. Не было жалостью.

Это было что-то тёмное. Чуждое. Но оно чувствовало себя дома.