— Что я здесь делаю?..

Уже в который раз пробубнил я в пустоту. Буквально. Перед глазами простиралось бесконечное… ничто. Ни земли, ни неба, никакого окружения и звуков, кроме стука собственного сердца и отрешённого, быстро рассеивающегося голоса. Так, наверное, выглядел библейский мир, когда Господь сказал: «Да будет свет» — всё белым-бело, прямо как при выходе наружу после долгого пребывания под землёй. И так же пусто, как после судного дня.

Не иначе как я у себя в голове. Вернее, во сне. Мне уже долгое время ничего не снилось, ещё даже до прибытия в этот мир. И эта пустота — идеальное олицетворение отсутствующих грёз. А может и отсутствующего меня. Верно. После заточения и осмысления, что меня сюда привело, я просто-напросто утратил всякие желания и стремления. После того, что я натворил, нормальной жизни не будет в любом случае. Либо скитаться и прятаться, будучи, без преувеличения, первым врагом государства, либо сгнить за решёткой… хотя тут наверняка применяются меры и посуровее, не чета нашим. Я ещё был готов бороться с местным социальным укладом, добывая деньги на жильё и пропитание не самым благочестивым образом. Но предстоящая борьба выше моих сил.

Да и ради чего? Агнес хоть и заинтересована во мне, но вряд ли настолько, чтобы подписываться на кочевую жизнь с сомнительным типом. А она мой… была моим единственным, и то не гарантированным билетом домой. Ещё и ебучая печать, что давно должна была свести меня с ума в дали от хозяйки, но так себя пока и не проявившая. Или же я просто так глубоко ушёл в себя, что не чувствую этого. Быть может, моё тело сейчас горит заживо, фигурально выражаясь, а я тут лишь ожидаю кульминации.

Блядство. И ведь не могу перестать думать об Иви. И о Нине тоже. В один момент посылаю их на хуй, а уже в следующий волнуюсь за их жопы больше, чем о своей. Изменчивость — моё второе «я». Со мной явно что-то не так. Но это никогда и не являлось секретом. Ай, в пизду всё. Лучше бы пивка сейчас холодненького дёрнуть, да где ж его тут найдёшь?..

— М-да, ну и тело мне досталось.

Меня чуть кондрашка не хватила, когда буквально над самым ухом раздался неожиданный, хотя и весьма приятный девичий голос. И стоило мне обратить взгляд на незнакомку…

— М-мама?.. — неуверенно прошептал я, вглядываясь в широко распахнутые, прекрасного лазурного оттенка, хоть и несколько безжизненные глаза.

Но тут же осёкся. Мама давно мне не снилась, что я почти забыл, как она выглядит. Странно, что вспомнил хотя бы о глазах, ведь мои мне достались от папаши, как и волосы. Проще сказать, что у меня не от него. Нет, это не могла быть мама. Неужели?..

— Что за фокусы, манда спидозная?! — грубо толкнул я нависшую надо мной тварь и подорвался с места.

— Мне показалось, тебе будет приятней контактировать со мной в знакомом и приятном образе. Я ошиблась? — наигранно протянула она.

А затем невинно коснулась пальцем своих губ, как маленькая девочка. Что странно увязывалось с внешностью зрелой, хотя и молодо выглядящей женщины: уж чего у мамы было не отнять, так это умения ухаживать за собой.

— Худшее твоё решение, — только и буркнул я, понемногу успокаиваясь.

И даже вынужденно сел обратно на… что бы там ни было вместо земли.

— Учитывая, как ты безнадёжно расклеен, это довольно… Как вы, люди, это называете?.. А, иронично.

Пустая в образе матери противно захихикала, а я лишь молча поморщился, даже не заморачиваясь с колким ответом: уже просто похуй.

— Странный ты, Жорик. Заперся тут, оградился от реальности, сам ничего делать не хочешь и другим не даёшь. Как у вас говорят: ни себе ни людям.

— Это ты-то «человек», паразитка несчастная? — я всё-таки не удержался от едкого замечания.

— Как я успела заметить, вы, люди, и сами неплохо паразитируете друг на друге. Так чем я хуже?

— Ну, даже не знаю… Может тем, что ты хочешь буквально заменить меня собой? Люди таким ещё не промышляют… вроде бы.

— Поначалу я так и хотела, не спорю. Но чем больше ковыряюсь в твоих мозгах, тем больше убеждаюсь, что нам с тобой, по сути, и делить нечего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У нас с тобой больше общего, чем ты думаешь… Только не спеши бугуртить — для меня это стало не меньшим откровением. Видишь ли, пока я адаптировалась в твоём теле, я волей-неволей изучала твою память, твои эмоции, твои желания и мечты… Ну или то, что таковыми можно назвать. Ты прав, ты такой непостоянный, Жорик…

— Короче, Склифосовский.

— Вся твоя жизнь, можно сказать, стала и моей жизнью. Я обрела подобие сознания, как и подобие желаний… благодаря тебе. Ты «взрастил» меня, осознанно или нет. И я испытываю… как бы вы это назвали… привязанность.

— Блеск. Я теперь дважды «папочкой» заделался.

— Иронизируй сколько влезет, но это так. При большом желании я бы могла «сломать» тебя, несмотря на всё ещё крепкое ментальное сопротивление. Хотя, казалось бы, тебе уже плевать на свою судьбу… или ты просто пытаешься убедить себя в этом.

— Но ты этого не сделала. Не очень-то прагматично с твоей стороны.

— Как и все люди. Вы охотно поступаетесь логикой, когда верх берут эмоции. Ты и сам сейчас так поступаешь.

— Да нет, я-то весьма прагматичен, как и всегда. Зачем идти сложным путём, когда можно пойти простым? Результат не стоит затраченных усилий.

— Сохранение жизни — это не тот результат, ради которого стоит приложить усилия? Разве нет ничего ценнее собственной жизни? Ты сам всегда так рассуждал.

— Представь, я не всегда бываю прав… К тому же, если подумать, имела ли моя жизнь вообще хоть какую-то ценность? Я никогда ничего по-настоящему не хотел. Просто плыл по течению и надеялся, что оно меня хоть куда-то выкинет. У меня ни разу не было настоящего друга. Что уж говорить о девушке… Я даже не понимаю до конца, каково это — любить кого-то. Та же Иви в свои тринадцать, кажется, постигла куда больше, чем я за свои… Бля, мне ведь уже двадцать исполнилось. А я так и не научился жить… лишь существовать.

— Никогда не поздно начать. С моими возможностями ты можешь прожить дольше любого смертного. И куда насыщенней, чем многие смогут вообразить. Ты сдаёшься, даже не попытавшись использовать предоставляемый мною шанс.

— Ты меня уже напрягаешь. Хватит ломать комедию и делать вид, будто тебе есть до меня дело. Никому из людей нет, а уж паразиту-демонюге и подавно. Хочешь моё тело? Забирай на здоровье! Хоть всю личность перезапиши, уже плевать!.. Просто оставь меня в покое и дай поступить правильно хотя бы раз в жизни.

— «Правильно» для кого? Для девчонки, которая тебя ни во что не ставит и даже ненавидит? Зачем? Какой в этом смысл? Ты же понимаешь, что все твои чувства к ней… не пойми откуда взявшиеся вдруг… не более чем побочный эффект связующей печати? Тебя использовали, Жорик. Сделали козлом отпущения. Жертвенным агнцем. А ты и рад этому.

— А ты меня, типа, не использовала? Не знаю, что именно ты задумала, но это точно не игра в дочки-матери… Это даже мерзко звучит, учитывая, что ты буквально часть меня. Какая-то больная разновидность селфцеста, ёбаный ж ты на хуй…

— Не обязательно всё опошлять. Ну да, я тебя использовала. И буду использовать дальше, ведь, как ты верно заметил, я часть тебя и могу мыслить лишь в рамках твоего опыта. По крайней мере в ситуациях, с которыми ты ещё не сталкивался, я буду всецело зависеть от твоих умозаключений, ведь мне всё ещё не ясен механизм вашего этого мозга. Впрочем, даже преодолев эту проблему, у меня нет намерения избавляться от твоего сознания или захватывать его. Можешь верить, можешь нет — это неважно. В конце концов, мои действия со временем скажут всё за меня: это я тоже подчерпнула из твоего опыта. А как представлю, сколько нового мы с тобой ещё познаем и прочувствуем… Вместе… Душа в душу… Непревзойдённый экстаз.

— П-прекрати, меня уже всего передёргивает, — натурально поёжился я, краем глаза наблюдая за её озорными почти что плясками вокруг меня.

— О!.. — в какой-то момент воскликнула она и замерла, оцепенело уставившись куда-то в пустоту.

Бля, а ведь тут повсюду пустота. Неуместный оборот речи.

— И что бы значило это твоё «о»? — вынужденно спросил я, устав ждать хоть какой-то реакции спустя…

Хм, даже не знаю, сколько я здесь. По ощущениям будто час прошёл. Хотя понятие времени тут скорей всего не работает.

И не то чтобы мне было так уж интересно, что у неё на уме. Но с другой стороны — а что здесь ещё делать, кроме как убивать время?.. Пока в реальности убивают тебя.

— Удивительно, как простое решение всё это время лежало на поверхности, а ты его в упор не замечал. Однако заметила я, — надменно протянула пустая и весело захохотала.

— Ну давай, вываливай очередные охуительные решения всех моих проблем, — безразлично пожал я плечами, ни на что особо не надеясь.

— У нас всего одна основоположная проблема — девчонка.

— Чё?

— Все твои упадочнические настроения вызваны эмоциями и воспоминаниями, связанными в первую очередь с нашей дражайшей хозяйкой. Как уже говорила, связующая печать не просто держит нас на коротком с ней поводке — она деформирует само твоё восприятие, манипулирует эмоциями, создавая искусственную привязанность. Сам подумай, Жорик, ты хоть раз до этого испытывал к кому-нибудь схожие чувства? Ты всегда был эгоцентричным прагматиком, ценящим исключительно своё благополучие. Даже о мамочке вспоминал в очень редкие минуты слабости, и то будучи маленьким пугливым ребёнком. Ты ошибочно полагаешь, что все отвернулись от тебя из-за твоей некоей дефективности. Но если подумать, ты сам отвернулся от всех этих заносчивых невежд. Кооперация между людьми призвана компенсировать личные слабости за счёт чужих достоинств. Но компенсация слабости не есть её отсутствие. Бескомпромиссная ликвидация своих слабостей ввиду отсутствия взаимовыручки — вот что делает тебя по-настоящему сильным. Делает тебя независимым и самодостаточным. И как следствие — свободным. А ведь именно последнего тебя нагло лишили. Сперва свободы передвижения. Затем и свободы воли. Мы ведь этого так не оставим, правда, Жорик?

— До чего же красиво льёшь в уши, заслушаешься… Вот только всё это пустословие. Как бы я ни противился — мне некуда деться. Ну выберусь я из плена… каким-то неведомым чудом. И что дальше? Агнес так и не нашла способа разрушить печать. А времени на исследования уже просто нет — чёрта с два удастся долго прятаться в городе, где на тебя спустят всех имеющихся шавок из всех возможных конур… Я уж молчу, что меня наверняка скоро прикончит банальное натяжение цепи: малявка хоть и берсеркер временами, но не конченая дура — уже наверняка в сотни километрах отсюда, тискает Нину и ворчит на Гуса… пока меня здесь выворачивает наизнанку.

— А вот и не угадал. Всё с твоим телом в порядке… не считая разного рода пыток, разумеется, — задорно пропела тварь, крутанувшись вокруг оси, отчего подол лёгкого платьица едва не поднялся до бёдер.

— Значит… — отчего-то помрачнел я.

— Либо тот весёлый порошочек хорошо глушит воздействие печати… что сомнительно, учитывая прошедшее время. Либо наша хозяюшка до сих пор в пределах города.

— Прошедшее время?.. И сколько мы уже здесь? То есть там? Ну ты поняла.

— Дней пять. Если, конечно, предполагать полноценное трёхразовое питание. Но заметная деградация твоих мышц говорит об обратном: в лучшем случае раз в день что-то отсыпали.

— Более двух недель, значит…

Множество противоречивых мыслей болезненно пронзили голову, что для их упорядочения пришлось прикрыть глаза и сфокусироваться.

— Теперь ты понимаешь, Жорик? Ты ей настолько безразличен, что она не только не сбежала, тем самым обесценив твою жертву, но и выручать тебя явно желанием не горит. И ты всё ещё полагаешь её другом?..

Я почти молился, чтобы тварь заткнулась. Не потому, что она говорила отвратительную ложь, но как раз потому, что эти ранящие меня слова звучали убедительно. Как ни силюсь, а возразить мне нечем. Пусть Иви не профессиональный наёмник-следопыт. Но таковым почти являлся Гус. А если и нет — у него наверняка нашлись бы подходящие связи, уж такую маленькую услугу бывшему соратнику оказать можно. И стоило только найти место моего заточения — я почему-то был уверен, что малявка выжгла бы там всё дотла. Она умела злиться, и её злость воплощалась эффектно. И раз никто за мной до сих пор не пришёл…

— Нам всего лишь нужно выбраться из заточения и добраться до твоей этой Агнес. Никаких утомительных пряток — я нашла быстрый и эффективный способ избавления от печати. И подсказала его сама слепая колдунья ещё в первый день вашей встречи.

— Ты о чём?

— Она вторглась в твой разум, буквально переплётшись вокруг него своими энергетическими нитями. Колдунья думала, что действовала стремительно, но я таки мельком успела заглянуть в её разум. У неё прекрасный ментальный блок, ничего путного увидеть не удалось. Но сама возможность оного меня надоумила: если возможен обмен памятью, значит при должном старании возможно перемещать цельное сознание… а то и саму душу.

— Ты ведь не собираешься…

— Мы поглотим нашу дражайшую хозяйку вместе с печатью.

— Всё-таки собираешься…

— Сам подумай: нет нужды беспокоиться о сохранности кого-то, если он станет частью тебя. Да ещё подавленный где-то глубоко внутри, откуда его и слышно не будет. Больше никакого воздействия, никаких ограничений. Бывший слугой наконец станет хозяином. Лучшего исхода не придумаешь.

— Ты понятия не имеешь, как работает печать. Ты действуешь вслепую. Если ты хоть самую малость ошибаешься…

— Мы умрём? А не ты ли минутой ранее был готов так просто расстаться с жизнью? Я по крайней мере предлагаю рискнуть ради чего-то большего, чем рабское служение. Поступить так, как будет лучше для тебя и только для тебя. Ты же не из тех, кто так просто спускает предательство, не правда ли?

— Нет никакого предательства, если мы изначально не были друзьями. Мои мысли и эмоции — исключительно моя проблема, она за них не в ответе, если с самого начала не давала повода думать иначе, — отрешённо прошептал я, почёсывая взмокший от всего накатившего лоб.

Но тут в мозгу что-то щёлкнуло — и вся тяжесть мгновенно исчезла. Я открыл глаза — боль ушла, мысли не путались. Скорей наоборот — удивительная лёгкость наполнила не только тело, но и опустевшую голову.

— Именно… Нет никакого предательства… Нет никакой дружбы… Есть только я и моя проблема… которую нужно решить, — холодно проговорил я не своим голосом, чувствуя, как меня переполняет невесть откуда взявшаяся решимость.

Я допустил мысль, что моя жизнь не имеет ценности в сравнении с её жизнью. Ничего бредовее и представить нельзя — своя шкура всегда роднее, а значит любимее, это моя нерушимая база. И чем такая мысль подкреплялась? Что я какой-то дефектный в сравнении с ней? Что я чего-то не понимаю, а она понимает?.. И что с того? У меня и впрямь полно времени для самопознания. Не говоря уж о том, что её немногий, но почему-то кажущийся мне ценным опыт спокойно отойдёт мне… когда её душа сольётся с моей.

— Ох, Матерь Пустота, наконец-то ты созрел! Да ещё так воспылал! Ах, Жорик, я уже вся изнемогаю… как вы это называете… от возбуждения! — сладострастно пропела она, обхватив себя руками.

— Не верю, что говорю это… Отныне, дорогая моя, можешь не сдерживаться.

Охотно поддавшись её настроению, я довольно облизал губы в животном оскале.

— Как ты вовремя это сказал! — заливисто рассмеялась пустая.

И в следующую секунду перед глазами скоростным поездом пронеслось множество картинок, будто слайды в киноленте. Все тёмные, расплывчатые… и будто измазанные чем-то бордовым. Но понять, для чего тварь решила «поделиться» со мной событиями последних пары недель, я смог лишь когда «окуляр» отобразил последний из наличествующих «кадров». Обезображенный мужской труп в исполосованной чем-то острым знакомой чёрной одежде. Слегка опустил голову — я стоял подле него на коленях, правая рука зачем-то сжимала кусок оторванной плоти. Кровь до сих пор сочилась вдоль пальцев, затекая под рукав замызганной, уже скорей коричневой, чем… я даже забыл, какой был изначальный цвет, толстовки.

Но это ещё цветочки в сравнении с тем, что я обнаружил, когда поднял левую руку… вернее то, что от неё осталось. Кисть куда-то пропала — вместо неё обнажённая острая кость, к которой прилипли ломти мышц… и как подсказывала память — не моих. Рукав толстовки вдоль всего предплечья изорван и пропитан кровью, если верить памяти, больше моей. Пустая в какой-то момент устала терпеть моё бездействие и не нашла иного выхода, кроме как грубой силой вырвать руку из цепи, пожертвовав пястью. Забавно, что меня почему-то в первую очередь ошеломила не потеря драгоценной конечности, а непонимание, почему я ещё не сдох от потери крови.

Впрочем, на этот вопрос мне уже ответил подозрительно сытый желудок и ржавый привкус по всей ротовой полости. Я «вернулся» в момент поедания человеческой плоти. И меня не стошнило как раз благодаря той визуальной «прелюдии». Ярость от многочасовых страданий под пытками затмевала любое отвращение и даже моральные ориентиры. И когда пустая вернула моё тело к прерванной трапезе из человеческих мяса и крови, я никак этому не противился. Она дала мне понять, что легко встроит полученные извне ткани в моё тело — понадобится лишь время.

К счастью, его у нас хватало с избытком — объявили какой-то срочный сбор и со мной оставили всего двух охранников. Один из которых, как я успел заметить краем глаза, уже прилично обглодан: по большей части одни кости да органы зияли. Кажется, я всё-таки стал тем, чего я так сильно остерегался. Но если подумать, невозможно поджарить яичницу, не разбив ни одного яйца. Остаётся надеяться, что таких «яиц» по достижению намеченной цели не станет слишком много.

Хотя зачем мне надеяться? С чего мне должно быть до этого дело? Да пусть хоть весь город горит синим пламенем — хватит с меня. Я усвоил урок: заботиться о ком-то — только проблемы наживать и ничего не получать взамен. Особенно когда эта забота рождена из-под палки. Но больше я такой ошибки не допущу. Пора восстанавливать справедливость.

Я иду за тобой… малявка.