— Ох, ёбанный… гх… буэ-э-э-э!..

Пожалуй, «лучшее» моё пробуждение за последние месяцы… если не за всю жизнь. Голова раскалывалась, уши раздирал пронзительный писк, перед глазами стояла тёмная рябящая пелена, а взбунтованный желудок вместе с разразившимся кашлем тут же вывернуло наизнанку… прямо мне на штаны. Где я? Как я?.. Что я? Даже не знаю, что охуительнее: сами вопросы или потенциальные ответы на них. Потребовалось приложить немыслимые усилия просто чтобы воссоздать по блуждающим крупицам памяти картину бытия.

Самое первое, что припомнилось — ажиотаж, с каким прошло наше воссоединение с Иви. Я в панике оббегал весь квартал, как у нашего дома, так и вокруг храма, надеясь на некое чудо, вернее, на отклик нашей магической связи: один раз она меня выручила, так чего бы и не второй? И спустя пару часов тщетных розысков я понял, почему тварь внутри молчала — эти две малолетние дуры преспокойненько себе гоняли чаи у Агнес. Видите ли, на празднике пересечься не вышло, а потому решили отлучиться к ней домой, дабы «благословить». Я уже успел невесть что себе навообразить, перед глазами вставали образы зарёванной и вопящей под пытками девочки где-нибудь в подвале, как она с ужасом взирает на прижжённые обрубки, что минуту назад ещё были пальцами, или на сочащиеся ломти мяса, заживо содранных с конечностей, обнажая кости…

После такого немудрено, что разговор прошёл малость… экспрессивно. Проще говоря, я покрыл ничего не понимающую девочку трёхэтажным матом, кляня её во всех смертных грехах и обвиняя в том, о чём она ещё даже не знала. А немного придя в себя, чуть ли не за шкирку поволок на улицу, стремясь поскорее вернуться домой для сбора вещей и срочного переезда. Агнес, к счастью или сожалению, никак в наши разборки не вмешивалась — даже не шелохнулась, когда я выпроводил обеих девочек за дверь.

Но тут в свою очередь уже прорвало Иви. Да так, что я кубарем отлетел на другой конец заднего двора, неприятно поцеловавшись затылком о дерево. И пока справлялся с головокружением, много интересного выслушал в свой адрес: и кем я себя возомнил, и какое право имею так с людьми обращаться…

И я бы пропустил всё это мимо ушей, уже на тот момент осознав свою ошибку и успев покорить себя за вспыльчивость. Но ей вдобавок захотелось приплести мою матушку. Точно не помню, что она сказала и к чему это вообще было сказано — скорей всего, такой же сумбурный порыв эмоций и желание банально задеть за живое. Что ж, у неё это в коем-то веке получилось. Для меня мало чего святого осталось в этом… да и в любом ином мире. Но мама… она была для меня всем. Она единственный человек, чью любовь я до сих пор хранил на сердце. Казалось, только ей я и был не безразличен… пока она не умерла. И только из-за её давнего, почти забытого напутствия «быть хорошим мальчиком» у меня ещё оставалась какая-то совесть, боязнь огорчать её, если она наблюдает за мной откуда-то с небес. Последний человек, к которому я испытывал по-настоящему светлые и открытые чувства.

Костяшки на правой ладони заныли от одного воспоминания о произошедшем. Я ударил её. Ударил девочку. Ударил ребёнка. И не сухой пощёчиной, а с чувством, опрокинув наземь, оставив на розовой щеке красный отпечаток кулака. Но ещё пойми, кто кому сделал больнее.

Я ждал… нет, я молился, чтобы она обрушила на меня весь имеющийся гнев и стёрла с лица земли. Но Иви не то что не покарала меня за возмутительное деяние — даже слова ни проронила. Всё, что отпечаталось в памяти перед тем, как она взяла малютку под руку и вернулась в дом к Агнес — её… даже не обидчивый или ненавистный… совершенно пустой и безразличный взгляд. Я будто перестал существовать для неё. Для них обеих. Меня словно головой окунули в детство, когда я вроде бы окружён людьми, но меня просто не замечают. Даже в родном доме. И это причиняет боль сильнее самой неистовой ненависти.

Веки смыкаются. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы освещённый полной луной задний двор жилого дома резко сменился на обеднелый древесный интерьер какой-то дыры с кучей пьяных, даже грязных завсегдатаев, окрашенных, как и моя рука с дурно пахнущей кружкой, в приглушённые мягкие тона от редких настольных свечей. Горло обжигает какая-то бормотуха, в глазах двоится, зато в голове приятный вакуум, ограждающий меня от дурных мыслей и эмоций. Всего меня всосало в этот, казалось, тянущийся бесконечно поток пьяного гогота и стука кружек о столешницы.

Один зевок — и перед глазами уже почему-то потолок, а затем в поле зрения вторгается безобразная харя, тянущаяся ко мне крючковатыми ручищами. Картина завертелась, подобно карусели. Гогот сменился на брань. Из рук исчезла кружка, зато ладони уже сжаты в окровавленные кулаки и хаотично отвешивают любому оказавшемуся поблизости тычки.

И вот опять меня кружит, и замызганный обветшалый интерьер кабака сменяется ночным звёздным небом — меня, очевидно, выпихнули за порог. И на прощание ещё отвесили под дых — живот откликнулся острой болью, а на губах проявился знакомый металлический привкус.

Но визуальная свистопляска не думала заканчиваться. Быстро сменяющиеся улочки, тут и там угрюмые рожи таящихся по подворотням тёмных личностей. Моргнул — и под ногами уже чьё-то неподвижное, лежащее в неестественной ломаной позе тело, а пальцы игриво перебирают монетки и… маленький непонятный свёрток?

Нос защекотало, а окружающий мир налился пёстрыми ядовитыми красками. Дома проплывали на границе зрения так стремительно, слово я летел как птица. Торговая аллея, затем порт, после какие-то трущобы. Сердце отбивало бешеный ритм, кожу подмораживало от чего-то влажного, костяшки на ладонях всё сильнее пощипывало, а в ушах не смолкала будоражащая симфония грязной ругани и болезненных криков. Душа пела в эйфории, а тело пронизывала необъятная сила. Я впервые за долгое время ощутил себя по-настоящему свободным. На хуй Иви. На хуй Нину. На хуй Айю, Гуса и даже Агнес. Я наконец избавился от оков. Обрёл долгожданное счастье. И цена уже не казалась такой неподъёмной.

В итоге я затерялся не только в пространстве, но и времени. Не знаю, сколько я пробыл в этом угаре. Часы? Дни? Не помню даже, спал ли я — энергия из меня так и сочилась. Давление незримой цепи, казалось, исчезло полностью. Но почему-то я так и не покинул пределов города. То ли это всё самообман, то ли моё активизировавшееся второе «я» не видело в том надобности. Плевать. Меня ничто не волновало. И никто. Для меня отныне существовало только удовольствие.

Но вот я очухался не пойми где в самом прескверном из возможных состояний, не иначе как из-за моих похождений. Руки онемели, что и не пошевелиться. Хотя проблема тут скорей в опутавших торс цепях (вот так ирония), не позволявших мне даже укатиться прочь, не то что встать и уйти. Блядство, меня всё же крепко взяли за жопу. И самое невероятное — я каким-то хреном позволил им сделать это. Вернее, таящаяся внутри тварь. Понять бы теперь, у кого хватило мозгов на подобную хитрость. И зачем меня оставили в живых, когда сподручней было бы сразу избавиться. Почему-то именно этот эпизод между моим куражом в городе и угождением в плен память отказывалась воспроизводить — кромешная изъедающая пустота.

— Гляди-ка, наш выблядок очухался, — внезапно сквозь писк прорезался огрубевший, с хрипотцой, мужской голос.

— Надо же, как быстро… а ведь сутки уже с ним возимся. Как думаешь, позовём старшого или сами ещё «поработаем»? — с юношеским задором спросил другой неизвестный.

— Нахер надо? На нём уже живого места нет, ещё подохнет раньше положенного. Не, пусть лучше старшой разбирается, а я на боковую.

— Ха-х, знаю я твою «боковую» — в койке одной кабацкой девицы…

— Завались, шкет, тебя это не касается.

— Да я просто шуткую, чего так взъелся? Подумаешь, мой брат злостно преступает основоположные правила и рискует головой ради какой-то шлюшки…

— Ещё одно слово — и я лично сообщу старшому, как ты балуешься некими «лечебными снадобьями» прямо во время дежурства.

— Э-э-э?! Ну это удар ниже пояса! Не брат ты мне больше!

— Ты первый начал, придурок. Следи за чистотой своего носа, а не других…

Голоса вместе с шагами постепенно удалялись прочь, пока не заглохли где-то внизу — неизвестные спустились по лестнице. Какого вообще хуя это было?.. И что значит «живого места не осталось»? Ничего такого не чувствую… Ёбаный ад, если подумать, я вообще мало что чувствую. В голове шум, но нет головной боли, как от похмелья или избиения. Я не чувствую конечностей, не чувствую стягивающих меня цепей… твою ж, даже привкус недавней рвоты очень отдалённый и почти не раздражающий. Что… что со мной сделали?..

— Мне сообщили, наша пташка очнулась.

Чёрт, я был готов поклясться, что прошло не больше минуты. Но скорей всего много больше — вряд ли их «старшой» дежурит прямо под нами… иначе бы те хлопцы так спокойно не обсуждали явно запретные в их рядах делишки. Как бы там ни было, в области очень смутного, почти неразличимого зрения вторглась чья-то безликая фигура с более молодым мужским голосом, нежели у первого, что звучал как зрелый мужик под сорок, но явно грубее, чем у второго, кому не дашь больше двадцати: скорей всего мужчина около тридцати. Впрочем, зачем я вообще акцентирую на этом внимание? Моя ебучая пытливость.

— Ты просто невероятен, ты знаешь это, пташка? Пройти через такое… и почти не издать ни единого звука, не то что начать «петь»… Боги, не сделай ты то, что сделал, я бы тебя охотно завербовал в свои ряды — такие люди на вес золота, — усмехнулся пришедший.

И, кажется, потрепал меня за волосы, но я мог судить лишь по протянутой надо мной руке.

— Где я? Кто вы? И что я сделал? — устав от неизвестности, спросил я напрямую, не видя толковых причин хранить молчание.

— Ты серьёзно? Мои ребята тебя всю ночь и почти весь день «обрабатывали», и ты ничего нам не сказал. А теперь сам вопросы задаёшь?.. Да ещё и интересуешься, что сделал?.. Ты псих?

— Есть малёха, — криво улыбнулся я.

За что, впрочем, быстро получил «в жбан», судя по дёрнувшейся картине перед глазами. И опять ничего не почувствовал. Это даже напрягает, если честно.

— Где девчонка? — строго спросил он, притянув меня к себе чуть ли не нос к носу.

И только благодаря этому я наконец смог разобрать колючую щетину, прямой нос и острый взгляд голубых глаз. И правда, выглядит молодо… странно, что именно он тут главный.

— А мне почём знать? Мы так-то разосрались в конец, что даже если бы хотел — не смог ответить, — не стал лукавить я.

— Но ты не хочешь, так?

Странный вопрос. Но отчего-то я над ним задумался. И правда, почему-то внутри встало стойкое чувство, что я в любом случае бы ничего не сказал. Странно, учитывая моё безвыходное положение. Наверное, подсознательно я понимал, что если они доберутся до неё — мне так и так конец. Но с каких пор я готов жертвовать своей жизнью ради другого? Себя я люблю больше кого бы то ни было. Выходит, уже не больше? Что со мной такое? Мне бы попытаться пойти на сотрудничество, как-нибудь договориться. А я…

— Кто ты вообще такой? — вдруг спросил неизвестный.

— А это важно?

— Ещё бы. О тебе ни слуху ни духу не было до этих пор. Ты просто свалился на голову, как дерьмо из окна в стародавние времена. О тебе нет никаких известий в гильдии наёмников, на службе семьи Хорнберри ты не числишься, в криминальных кругах о тебе начали говорить только месяц назад. Грёбаный призрак. Как маленькая девочка, оставшаяся совсем одна, на тебя вышла? И зачем ты ради неё подписался на убийство всего городского совета?

— Ч-чего?

— Ты меня слышал, засранец. Надо быть ёбнутым на голову, чтобы осмелиться ворваться в ратушу и устроить там бойню. Ни сообщников, ни прикрытия. Славную же шумиху ты навёл в городе. Как такое вообще возможно?

Это… это и правда звучит безумно. Неужели я это сделал?.. Как именно — догадаться не трудно, хотя и с трудом верится, что твари хватило сил справиться с наверняка многочисленной охраной. Но зачем?.. Неужели?..

— Что смешного?

Я не сразу сообразил, что вибрирую из-за утробного хохота, ведь в голове происходил такой резонанс, что глушил не то что слова — мысли.

— Ты всё равно не поймёшь, даже если я объясню, — безразлично протянул я, опустив голову.

Значит, произошло то, чего я так остерегался. Иной причины моего вмешательства быть не могло. Малявка таки решилась осуществить свою дерзкую мстю. А я её где-то перехватил. Но почему я просто не утащил её домой? Слишком поздно вмешался? Не было выбора? Не помню. И видимо, моей амнезии была резонная причина. Возможно, я даже намеренно не вспоминаю произошедшее… чтобы уберечь её. На меня это совсем не похоже. Но в последнее время многое было сделано, что мне несвойственно, поэтому удивляться просто нет сил.

Теперь единственная надежда была на Гуса. Что он сдержит обещание и увезёт Иви как можно дальше отсюда. Уверен, этот уличный плут уже наверняка прослышал о случившемся и предпримет необходимые меры. Нет, спасать меня он явно не будет — слишком велика цена, которую даже этот безбашенный авантюрист наверняка платить не захочет. Но хотя бы попытаться вывезти девочек за границу, думаю, может захотеть. Малявка, несмотря на малый возраст, довольно умелая, хоть и вредная — польза от неё наверняка будет. А эльфийку уже она здесь не оставит — в этом я не сомневался. И поводов оставаться здесь у неё не осталось — я обрубил все концы. Кто бы ни стоял за смертью её отца — их больше нет. Если верить словам моего экзекутора. А смысл ему врать? Угрозы от меня сейчас никакой.

Непонятно только, почему я всё ещё жив. И я не про пытки, о которых даже не помню. Самой Иви наша связь, судя по всему, никак не вредила. А вот меня уже должно было выворачивать наизнанку при малейшем разрыве расстояния между нами. Она ведь выбралась, правда? Зачем ей здесь оставаться? Уж точно не ради меня. Я как следует постарался, чтобы она меня возненавидела. Я для неё пустое место.

И оно, пожалуй, к лучшему. Я здесь чужой. Мне здесь изначально не было места. Я не желал такого исхода. Но раз таков каприз судьбы — я не особо-то и возражаю, пожалуй. На душе отчего-то тепло уже от самого факта, что я сделал нечто хорошее. Не в глобальном понимании, разумеется. Но хотя бы для одного человека. На кого мне, что важно, не насрать. Да, несмотря на все наши разногласия и обоюдные претензии, одно её имя внутри отзывается с каким-то приятным чувством. Мне даже хочется назвать её другом. Очень вредным, назойливым и требующим внимания, но всё-таки другом, о ком хочется печься и волноваться. Иначе бы я сейчас не улыбался, глядя в лицо неминуемой смерти.

— Что ж, пташка, располагайся поудобнее — ты здесь явно надолго. И не вздумай подохнуть, пока я не получу все ответы. Если надо — с того света достану, ты меня слышишь, мразь?..

Нет, я его не слышал. Вернее, уже не слушал. Пусть делает что хочет, как и его ребятки. Ведь сами боги наверняка охуеют от новости, насколько же мне сейчас похуй. И в подтверждение своей позиции я просто закрыл глаза и благополучно ушёл в сон.