Том 3. Если это и правда конец ~Время суда~

2.

Если спросите меня, пыталась ли я убить её, то с уверенностью скажу. «Нет». Но если спросите меня, что же я в таком случае пыталась сделать, я бы не нашлась, что сказать.

Просто подумала, что не могу позволить матушке продолжить то, что она делала.

– Ты правда думаешь, что это сгодится как оправдание? – где-то издалека раздался у меня в голове властный голос отца.

Мне всегда казалось, что это не реально. Хоть и знала, что не во сне, я ощущала себя воображаемым персонажем из сказки. Я не чувствовала себя по-настоящему живой.

– Ты слушаешь, Илия?

Моя мать безмолвно лежала в кровати, лишь тихо дышала и смотрела на меня.

Мы с отцом стояли подле кровати, дворецкий – прямо за отцом, а две камеристки ожидали неподалёку в углу комнаты. Одной из них была Мардж.

…Не знаю, чем был всё закончилось, если бы тогда в комнату не ворвалась Мардж. Пусть и непреднамеренно, но я с большой вероятность задушила бы собственную мать.

Когда я забрала баночки с чайными листьями из комнаты Сильвии, присутствовавшая в тот момент камеристка сказала, что сообщит об этом дворецкому. И, под стать своим словам, она наверняка помчалась к дворецкому сразу после того, как я покинула комнату сестры. Получив донесение, дворецкий поручил Мардж, уже имевшей значительный опыт работы камеристкой, сходить и разузнать о произошедшем.

Обычно войти в комнату матери без разрешения имел право только отец, но не в случае чрезвычайных обстоятельств. В отсутствие главы семьи его полномочия переходят к дворецкому. Иными словами, именно благодаря распоряжению дворецкого Мардж получила право без предупреждения войти в комнату хозяйки особняка.

Не думаю, что она знала о происходящем внутри, но наверняка услышала шум, уловила странную атмосферу.

Именно поэтому ей и удалось предотвратить худшее.

– Я не желала причинить матери вред. Я просто… немного… потеряла над собой контроль… мне искренне жаль… – я глубоко поклонилась, но вдруг едва не упала. Меня зашатало, но я что есть сил старалась сохранить равновесие. Не могла я позволить себе роскошь, как потерять здесь сознание. Такими темпами я стану преступником.

Я должна была доказать, что в здравом рассудке, чего бы мне это ни стоило.

– Думаешь, я в это поверю? Ты наложила руки на шею своей матери. И говоришь, что не хотела причинять ей вреда…?

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph",
"content": [
{
"type": "text",
"marks": [
{
"type": "italic"
}
],
"text": "\u041d\u0435 \u0441\u043e\u0432\u0441\u0435\u043c \u043f\u043e\u043d\u044f\u043b\u0430, \u043f\u0440\u0438 \u0447\u0451\u043c \u0437\u0434\u0435\u0441\u044c \u0448\u0435\u044f. \u041e\u043d\u0430 \u0436\u0435 \u0440\u043e\u0442 \u0438 \u043d\u043e\u0441 \u0435\u0439 \u0437\u0430\u043a\u0440\u044b\u043b\u0430?.."
}
]
}
]
}
]
}

Краем глаза я видела, как отец с размаху занёс руку. Моя тень на ковре дрожала в свете комнатной лампы. Она будто пыталась вырваться из рук отца.

В ушах звенело, должно быть, мне дали пощёчину или ударили кулаком. Не в силах больше терпеть, я рухнула на ковёр.

Я невольно подняла глаза на отца, и мой взгляд встретился с его пристальным взором.

Радужка была янтарного, как у зверя, цвета. Я только и могла, что устрашить свирепого взгляда в его глазах, будто в готовности растерзать свою жертву. Пускай во мне определённо текла его кровь, сейчас мы больше казались чужими друг другу.

В его полных ненависти глазах не читалось и намёка на сострадание к дочери.

Что-то тёплое потекло по моему подбородку, и, утерев его пальцем, поняла, что это была кровь. Похоже, поранила внутреннюю часть рта.

Лёжа на ковре, я опустила взгляд и увидела, что манжета моего рукава тоже окрасилась в алый.

Когда я склонила голову вбок, гадая, откуда такая значительная кровопотеря,

– … Господин, если позволите, – Мардж отошла от стены и мягко вмешалась.

Отец отозвался простым «Что?», по-прежнему не сводя с меня глаз. Всё равно что правительственный чин взирал на преступника перед собой.

– Кажется, миледи… где-то… поранилась, – сдержанно заметила она, но я вздрогнула.

Ранена? Интересно, когда успела?

Но после её слов я обратила внимание на острую боль в руке. Не замечала этого ранее, поскольку платье на мне было как обычно тёмного цвета, но было ощущение, что рукав прилип к коже, будто бы мокрый.

Если подумать, когда отобрала нож у матери… нет, точнее, когда я боролась с ней в попытке его отобрать, помнится, кончик лезвия действительно задел мне руку. Тогда я не почувствовала никакой боли, но, возможно, в тот момент мои чувства притупились от волнения?

Кровь капала с кончиков моих пальцев, как если бы взгляд отца стал острее и взрезал мне кожу.

– Господин, в комнате было это, – стоявший позади отца старый дворецкий нерешительно подал голос. И вдруг он встал между мной и отцом. Я тихо ахнула, глядя на идеально ровную осанку дворецкого. Он поднял обе руки так, будто предлагал сокровище. На его ладонях был расстелен платок, а поверх него лежал нож.

Лезвие сверкало, словно привлекая к себе внимание.

– Что это.

Не знаю, кого он спрашивал.

Но я на рефлексах задрожала на его низкий, будто ползущий по земле голос.

Голос отца всегда загонял меня в угол.

Сердце билось так громко, что мне стало страшно, а не услышат ли его все. В тихой комнате, едва всеобщие взгляды сошлись в одной точке, раздался величественный голос.

– Он мой, – мать, уже какое-то время лишь безучастно наблюдавшая за происходящим, впервые заговорила.

– … Что? – я привстала, слушая хриплый голос отца, и на ковёр закапала кровь. Мне казалось, это просто царапина, но, похоже, нет. Может статься, она глубже, чем я предполагала.

…Интересно, останется ли шрам?

Я придержала правую руку, и матушка склонила голову со словами: «Не могла бы ты сходить и позвать кого-нибудь, кто обработает ей рану?». Она медленно приподнялась наполовину в кровати, обратив в стену свой несколько пустой взгляд. Остановив личную горничную, что тут же попыталась уйти, дворецкий сам покинул комнату со словами «слушаюсь и повинуюсь», отправив нож в карман.

Отец молчал, я могу лишь гадать, что было у него на уме.

– Илия, думаю, тебе стоит присесть в кресло. Ты потеряла много крови, – её лишённый интонации голос звучал как-то странно. Хоть её дочь и была ранена, она, похоже, ничуть не паниковала. Более того, пускай до сих пор речь шла о ней самой, непохоже, чтобы наш разговор хоть как-то её интересовал.

В конце концов, попытайся кто-то её убить, разве её реакция не должна была быть чуть более бурной?

– Говоришь, нож принадлежит тебе? – осведомился у матери отец.

Тон его голоса был куда мягче, нежели когда он обращался ко мне.

– Да, верно.

– … Для чего… ты собиралась его использовать? – однако нервничал он больше прежнего. Он, небось, и подумать не смел, что у его супруги окажется нечто подобное.

То же можно было сказать и обо мне. Никогда не представляла себе свою нежную кроткую мать с ножом в руке.

– У ножей множество применений, – тихонько улыбнулась мать. Её маска была слишком идеальной.

Матушка улыбалась так, словно ей никто и никогда не причинял вреда, не доставлял боли и страданий, даже малейшего намёка на них.

Как же ей удаётся настолько хорошо скрывать свои эмоции?

– … Матушка, – стоило мне взглянуть на её лицо, и слова слетели с моих губ сами собой.

– … Илия, – тихий голос окликнул меня по имени. Моя мать покачала головой с добрым выражением лица. И думать незачем, что бы понять, что она имела в виду.

Весело улыбаясь, она пыталась подавить мои слова.

И я покачала головой в ответ, словно подражая матери.

– Илия, – вновь позвала она, но на сей раз я сразу повернулась к отцу, даже не взглянув ей в лицо.

– Матушка,

– … Илия! – звонкий окрик сотряс воздух в попытке заглушить мой голос. Но, вопреки явно прозвучавшему в нём недовольству, отец и не подумал меня оставить. Я не могла остановиться. Больше – нет.

– Матушка пыталась покончить с собой, – я произнесла эти слова громче прежнего.

Выразив словами, я вновь устрашилась сего факта. Мне до сих пор с трудом верилось в то, что моя мать пыталась наложить на себя руки. Пускай я стала свидетелем тому, как она вспорола себе горло, держала в руках её окровавленное тело… хоть я и присутствовала на её похоронах, если бы мне сказали, что это был всего лишь мираж, я бы, наверное, поверила.

– … Илия!!! – матушка выкрикнула моё имя. Словно взывая о помощи.

Однако её крик прозвучал будто бы в подтверждение моим словам. Вот почему отец нахмурился и со словами «… Что всё это значит?» перевёл взгляд с меня на мать.

– Что же, ты… что же ты наделала…, Илия, – я не стала утруждаться и проверять: уверена, матушка обвиняла меня. Её губы наверняка побелели, как если бы из них выкачали всю кровь.

В обычном случае… нет, правильнее сказать, до сегодняшнего дня я бы поступила именно так, как того от меня хотела мать. То, что я только что произнесла, не было правдой, скорей уж недоразумением. Матушка не «пыталась умереть», как я сказала.

Но больше некому было мне помочь.

…Потому как я пыталась собственными руками стереть жизнь, которую должна была спасти.

Сжав дрожащие пальцы, я моргнула и подняла глаза на лицо матери. Её дрожащие губы и окрашенное горечью лицо выдавали в ней не иначе, как жертву.

Её жалкий вид, вызывающий желание протянуть руку помощи, так ярко перекликался с образом Сильвии.

– Матушка, разве я… не могу себя защищать?

Вырвался болезненный вздох.

Я не хочу плакать, … но не могу сдержаться.

– … Ведь, матушка, Вы меня вовсе… вовсе… не любите, верно?

Казалось, сказанные мной слова глубоко изрезали моё собственное сердце. Кровь хлынула из моей вспоротой груди, залив всё вокруг алым цветом. Словно в доказательство лицо матери, уставившейся на меня с широко распахнутыми глазами, расплылось и пошло рябью.

После того, как время обернулось вспять, матушка так и не сказала: «я не люблю тебя». То было уже минувшее прошлое. Но я уже знала.

Даже если моя мать того и не помнит, мне никогда не забыть.

Раз меня не любят, я должна защитить себя сама.

В таком случае мне, наверное, было б лучше просто притвориться, что ничего не случилось, и держать язык за зубами. Лучше всего было б скрыть тот факт, что она подмешала препарат в чай Сильвии, сделать вид, что ничего этого не было вовсе. В таком случае я стану просто воровкой, укравшей чай у своей младшей сестры. Если предположить, что я набросилась на мать из-за того, что она отчитала меня за кражу, все бы приняли такую возможность.

Ведь это было куда правдоподобнее, чем то, что я пыталась помешать матери совершить самоубийство.

По сути, это был единственный способ поставить точку в данном вопросе. Не знаю, какой вердикт вынесет отец, но, быть может, матушка замолвит за меня слово, и большого скандала не случится.

Но это всего лишь моя надежда.

Не знаю, как поступит моя мать на самом деле. Велика вероятность, что она продолжит носить свою маску леди и встанет на сторону отца, точно так же меня осудив.

Ведь что матушка только и наблюдала за тем, как отец меня избивает.

Она даже не попыталась остановить отца, когда он занёс кулак, не сказала ни единого слова.

– Если Вы не желаете защищать меня, матушка…, тогда я… защищу себя сама…, – не могу сказать, были ли те маленькие пятна влаги на ковре кровью, капавшей с моей правой руки, или слезами, катившимися по ноющим от боли щекам. Однако чёрные пятна, впитавшиеся в тёмный ковёр, определенно были оставлены мной.

На протяжении моей бесконечно повторявшейся жизни я всегда была далека от чистоты и честности, не имела и малейшей с ними связи.

Так что, может статься, даже эти слёзы были мутными от грязи.

– … Илия, что, чёрт побери, ты несёшь? – вместе смолкшей матери необычайно растерянно заговорил со мной отец.

– … Отец,

– … Что?

– Отец, Вы когда-нибудь задумывались об этом? О том, что, быть может, причиняете кому-то боль.

– Что?

– От чего страдает матушка… Отец, Вы должны были это знать.

– … О чём ты вообще говоришь…?

Он должен был быть в состоянии услышать меня, так почему осмелился упорно притворяться, будто не понимает? В обращённом на меня взгляде была сталь.

– Илия, будь добра прекратить, – тут раздался голос матери на грани слёз. – Ты ничего не знаешь…!

Верно. Матушка не ведает, что я уже прочла письмо, которое она оставила камеристке. Конечно, так и есть. Я прочитала письмо матери прежде, чем время обернулось вспять…, уже после её гибели.

В попытках покончить с собой матушка как ни в чём не бывало упомянула [принцессу], но, быть может, была в таком бреду, что даже не поняла этого?

Всеобщие взгляды устремились на мать, беспомощно дрожавшую. Даже то, как она сидела в кровати со сложенными перед грудью руками, напоминало Сильвию.

Между моей матерью и Сильвию нет кровной связи.

Однако, может статься, из-за того, сколь долгое время они провели вместе, их жесты и мимика стали очень похожи. Стоило мне подумать так, и моё зрение вновь заволокло пеленой.

Я отчётливо ощущала любовь в её самых мельчайших жестах. Будто бы в напоминание о том, что они могут быть семьёй даже без кровного родства. Что же, в таком случае, связывало меня с моей матерью?

– Мардж, – окликнула её я, и из угла комнаты донеслось «д-да», явно взволнованное. – При тебе сейчас то, что вверила матушка, верно?

Я взглянула на лицо Мардж: та тяжело ахнула и схватилась за грудь. Должно быть, письмо моей матери по-прежнему было спрятано там.

– Мардж, – поторопила её я, и Мардж быстро бросила взгляд на мать. Хоть и продолжала хранить молчание, одно это послужило достаточным ответом.

Матушка уставилась на меня с несколько ошарашенным видом. Казалось, она недоумевала, откуда мне известно.

Вероятно, таков был уговор, заключённый лишь между ними двумя, моей матерью и Мардж. Но оглядываясь назад, можно сказать, именно по вине хранимого ими секрета и произошла трагедия.

…Трагедия. Верно, это была поистине трагедия.

На сей раз я смогла предотвратить трагедию… хотелось бы мне так думать. Я спасла жизнь матери, мне и самой удалось выжить. Что, тем не менее, не значит, что в следующий раз всё сложится точно так же.

Коли и был некий закон в этой нескончаемой череде моих жизней…

То, в таком случае, им была гибель либо моей матери, либо моя, либо Сильвии.

– Отец, матушка оставила Мардж письмо. В нём всё написано.

– … Правда? – на сей раз под тяжёлым пристальным взглядом отца заметно задрожала уже камеристка, вероятно, бывшая доверенным лицом матери.

Когда матушка покончила с собой, она словно выступила в мою защиту, но не сомневаюсь, что лишь по одной причине: в голове у неё было письмо моей матери. Пускай и не знала, что в нём было написано, наверняка о чём-то догадывалась. Должно быть, предчувствовала, что однажды матушка оборвёт свою собственную жизнь.

Но коли так. Знала ли она о Сильвии?

Что Сильвия – «настоящая принцесса», королевская особа с кровью принцессы другой страны. Если Мардж знала об этом, то все её поступки вполне обретают смысл.

Она довольно легко отказалась от должности моей личной горничной и стала единственной камеристкой моей младшей сестры.

Что, если в её глазах Сильвия была симпатичнее меня, и она просто поставила в приоритет свои чувства? Что, если Мардж сама молила мою мать во что бы то ни стало позволить ей обучать то дитя?

[Совсем юная я], у которой не было иного выбора, кроме как прилагать все свои усилия невзирая на то, как при этом выглядела, была слишком уж безнадёжна.

За заботу о кому-то подобном должна была быть назначена равноценная плата, подумалось мне.

– … Илия! Что ты такое говоришь! Какое вообще право ты имеешь говорить об этом!!! – матушка повысила голос, садясь в кровати. Она была не из тех, кто часто кричит, быть может, поэтому голос у неё сорвался, а слова прозвучали невнятно и хрипло.

– … Право? Так ведь я… [Ваша] дочь, разве нет?

Но мать не станет мне помогать, верно?

– Или будете утверждать, что я не Ваша дочь, матушка? – кажется, я могу не выдержать.

Знаю, от горя люди не умирают, но интересно, можно ли от столь чудовищной боли перестать дышать? Когда я опустила веки, слёзы покатились одна за другой.

– Я Ваша дочь. И Ваша, отец…, Ваша дочь тоже. И всё же… – я сделала глубокий вдох, и горло у меня засаднило.

Я закричала, судорожно всхлипывая.

– Почему…! Почему вы меня не любите…!!!