Том 3. Если это и правда конец ~Время суда~

1.

Щёлк, – раздался звук, будто что-то рассекли на куски. Кажется, напоминало звук, с каким режут ножницами. Я тут же огляделась в поисках источника звука, но ничего не увидела: должно быть, перекрывшие мне зрение чёрные перья заволокли всё темнотой. Я не могла судить, открыты или закрыты мои глаза. Я уже собралась закричать, но меня прервал нежный голос.

Голос звучал так, будто не то пел, не то шептал. Или, быть может, с достоинством увещевал.

– Этот ребёнок – моя дорогая, драгоценная принцесса, Илия.

Я знала, что голос принадлежал моей матери, и убеждаться незачем.

Я видела её лицо через зеркало. Но по какой-то причине не могла ясно вспомнить выражение её лица. Улыбалась ли она? Её лицо омрачала печаль? Или, быть может, оно как обычно лучилось состраданием?

– Матушка, – на сей раз прозвучал голос взволнованный, как у маленького ребёнка. Грустный, печальный голос, от которого мне захотелось вытянуть руки и обнять его обладателя.

Маленькая рука тянулась в кромешную тьму.

Она моталась то влево, то вправо, будто бы что-то искала или с кем-то прощалась. Может, мне лишь показалось, будто она с чем-то борется, но не сомневаюсь: это чувство, будто она тонет, не было ошибочным.

Я молилась о том, чтобы кто-нибудь взял эту руку. Потому что это всё, что мне было подвластно.

Кто-нибудь, молю, возьмите за маленькую ручку этого несчастного ребёнка.

– …Это не яд.

Что? Что она только что сказала? Я плохо слышу.

Бам, бам, – раздался стук, будто бы кулак ударил по столу. Мне хотелось закрыть уши, но то было бессмысленно. Потому как это нечто раздавалось изнутри меня. Это стук моего сердца. Моё тело содрогалось в такт тому звуку. Такими темпами моё сердце не выдержит. Хоть и думала так, у меня не было иного выбора, кроме как терпеть пульсирующую боль. Ха, ха, – я разомкнула губы, будто задыхаясь, но – глыть, – раздалось лишь то, как я сглотнула слюну.

– Поэтому это дитя не умрёт. Ты ведь об этом беспокоилась, верно? – я видела, как матушка прошла к туалетному столику.

Ха, – мой громкий вздох опал и впитался в ковёр, на ворсе которого не виднелось ни единого пятнышка.

В зеркале я видела мать и себя, смотревшую ей в спину. Её дрожащий взгляд отдавал тревогой, грустью и одиночеством. И хотя я видела собственное лицо, казалось, будто оно было чужим.

Я уже видела эту сцену, раньше.

Думаю, в тот момент мне не хватило сосредоточенности. Возможно, тогда меня больше заботило то, насколько же лицо матери, отразившееся в зеркале, походило на моё собственное.

Лица, что, как мне всегда казалось, не имели ни одной схожей черты, в тот момент казались очень похожими.

Вот почему я, полагаю, упустила это из виду.

Матушка чуть приоткрыла ящик и вытащила [что-то] из щели, бывшей настолько узкой, что туда едва пролезли кончики её пальцев. Именно потому, что я уже второй раз видела одну и ту же сцену, я смогла подметить, сколь важное значение имел этот случайной жест.

Моё уже и без того давно гулко стучавшее сердце забилось ещё громче.

Дрожащее зрение выровнялось, ощущения вернулись к моим стопам, утопавшим в густом ворсе ковра.

От моего выдоха дрожал воздух, и я поняла, что присутствую здесь и сейчас.

… Время… повернулось вспять.

У меня не было никаких на то оснований, можно было бы счесть, будто мне снится длинный-длинный сон, но я понимала, что это точно не он. Потому что уже не в первый раз имею такой опыт.

Каждый раз, как моргала, моё тело словно обретало свои пять чувств.

Воздух касался кожи, что покрылась мурашками; затуманенное зрение отчётливо выхватило тени. Ко мне резко вернулся слух, будто я только что вышла из воды.

– С тех пор, как начала посещать Академию, Сильвия стала куда оживлённее. Верно, намного, намного энергичнее прежнего.

Знакомые слова. Конечно, оно и неудивительно. Ведь я уже слышала их [однажды].

Я не смогу забыть её причёску, наряд и даже то, как она стоит – всё это выжглось в моих глазах и никогда не истлеет.

Когда заходящее солнце собиралось сесть за горизонт, она вспорола себе горло.

Та, кого я должна была потерять навсегда, была прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки.

В первый раз я настолько ушла в размышления, что не заметила признаков надвигавшейся катастрофы.

Правая рука моей матери слегка напряглась, когда она безучастно смотрела мне в лицо, уже потеряв рассудок. Дрожащее плечо было тому подтверждением.

Вероятно, то было предварительным движением перед тем, как окончательно достать [что-то] в своей правой руке.

Теперь я это понимала.

[Что-то] в руке матери напоминало белую луну, тихо проплывшую в сумерках. Дрожа, оно отражало свет, вспарывая ночную мглу.

– Но это нехорошо, в таком случае. В таком случае, это безнадёжное дитя. Так… быть не должно, – эти слова показались мне сигналом.

Моё тело освободилось, будто с меня спали все путы.

Я перехватила правую руку матери, почти налетев на неё собой. Она и так была стройной, но сейчас лишилась прежней мягкости и упругости, думалось, были одна кожа да кости.

Когда она успела так исхудать? Казалось, стоит приложить чуть больше силы, и она сломается.

– …, матушка, – я инстинктивно окликнула её, но не нашлась, что сказать.

Её худое тело у меня в руках потеряло равновесие, и мы упали на ковёр. Нож выпал из руки моей матери. Он заскользил по ковру, и я смахнула его рукой, подальше от рук матери. Затем вскарабкалась на матушку, удерживая её собой.

Я крепко зажмурилась, когда моих ушей коснулся стон.

…Хоть она и умерла такой ужасной смертью.

Признаться, предотвратить это оказалось так просто.

Она немного поборолась, но не с такой силой, чтобы скинуть меня, и вскоре тонкая спина расслабилась в моих объятиях. Я сжала руки и закусила губу, едва сдержав всхлип.

Это была так просто, так легко – остановить её.

Но в тот раз моя мать умерла.

– Почему…, почему…? – моё судорожно дрожащее горло не могло толком втянуть воздух, отчего я начала задыхаться.

Я всхлипывала так по-детски, как малое дитя. Мне не хотелось так реветь, но я просто не смогла сдержаться.

– Почему, – ты умерла? – едва не спросила её я.

Но сейчас моя матушка была здесь, жива и дышала.

– Это мне… говоришь ты? – её голос был настолько спокоен, что с трудом верилось, будто спрашивал тот самый человек, пытавшийся наложить на себя руки.

Я ослабила хватку, и мать, извиваясь подо мной, шёпотом произнесла: «… Ты…, спрашиваешь об этом меня…,».

Мы смотрели друг другу в глаза, так близко, что почти касались друг друга щеками.

– Ты выпустила Сильвию из этого дома.

– … Ч… то? – я с трудом вымолвила это слово.

– Ты вынудила её это сделать. Не забуду тот день, когда ты так отчаянно высказывалась, что это на благо Сильвии. Даже [тот] господин был впечатлён. Уверена, никто другой бы не тронул его так сильно: твоя настойчивость и послужила причиной тому, что он позволил Сильвии посещать Академию. …Верно, своими словами ты манипулировала моим мужем, как сама того хотела. Разве нет?

У матери не было ответа на мой вопрос «почему ты умерла?». Потому что она не умерла. Это было просто замечательно.

… Однако я чувствовала, как горло сдавило беспокойство, которое было невозможно унять.

В жизни, что повторялась снова и снова, слишком малое складывалось так, как я того хотела. Чем больше я чего-то желала, тем больше мой путь отклонялся, изгибался и в конце концов приводил к резкому падению вниз. В тот момент было уже невозможно хоть как-то исправить положение.

И сейчас, хоть я. Хоть я и исполнила своё желание спасти матушку, переделала и исправила [прошлое].

– Ты прекрасно справилась, – если судить по одним лишь этим словам, можно было ошибочно счесть их за похвалу, однако.

В её ярко-зелёных глазах мелькнул упрёк.

Я снова в чём-то ошиблась?

– Мой муж… любит Сильвию. Нет, мать Сильвии. Принцессу… Поэтому он всегда исполняет то, что она хочет, – в её единожды моргнувших глазах читалась странная эмоция, схожая с пьянящей эйфорией.

Так же, как отец полюбил принцессу из чужой страны, моя мать была очарована своей госпожой, принцессой. Пускай даже именно ради этого человека ей пришлось покинуть свою родину. Она была ничуть не обижена.

Матушка по-прежнему оставалась горничной принцессы.

– Сильвия сказала, что хочет поступить в Академию, матушка. Поэтому я,

– Нет, нет, неправда. Ведь это дитя уже сдалось. Оставило надежды покинуть этот особняк, – мрачная тень нависла над зелёными глазами, смотревшими мне в лицо.

Однажды мне довелось услышать от подруги моей матери комплимент её глазам; она сказала, что они похожи на свежие зелёные листья, омытые утренней росой. Матушка не была той, кого можно было бы назвать [светской львицей], но, думаю, даже стоя рядом с той, кто именовался так, она бы ничуть ей не уступила. Не то, чтобы она особенно чем-то выделялась. Но была особенной сама по себе.

Глаза подобного человека ныне были тёмными, застойно-мутными.

– …До сих пор мне казалось, что я уже мертва, – в одной из своих жизней я услышала, как моя младшая сестра сказала эти слова. Её погасший взгляд, лицо, выглядевшее так, будто она вот-вот расплачется. Помню, как она выглядела тогда.

Она мимолётно улыбнулась и сказала, что из-за слабого здоровья ей не разрешалось делать ровным ничего, кроме как дышать, она просто [жила], как все того хотели – я ясно это помнила.

– … Вы знали? Что Сильвия отказалась от всего и просто существовала… Вы знали обо всём, но даже так держали её взаперти? – с каждый извергнутым словом моё горло болезненно сжимало. Чувство, будто кто-то сомкнул хватку на моей шее.

Матушка смотрела на меня, лёжа на спине на полу. Её взгляд был невинным, как у ребёнка, она склонила голову в глубоком удивлении.

– Ведь так безопаснее всего.

Это единственный способ защитить то дитя, разве нет? – шептала она, словно раскрывая секрет.

– Я поклялась. Что буду защищать этого ребёнка. Пообещала Её Высочеству относиться к ней лучше, чем к собственному дитя.

Не в силах более отвечать, я только и могла, что не сводить взгляда с матери, что, казалось, немного потеряла рассудок. Она будто бы даже перестала обращать на меня внимание, с улыбкой продолжила: «Ведь она настоящая принцесса».

– … И Вы всё равно подмешали ей в чай тот препарат?

– Это был единственный способ удержать того ребёнка в стенах особняка.

– Выходит…, только чтобы не дать Сильвии выйти наружу…?

Лишь по этой причине мою младшую сестру поили чем-то подобным?

– Это дитя, Сильвию, изначально нельзя было показывать общественности. Она и правда была слаба здоровьем, что послужило отличным предлогом.

– Матушка, но… Сильвия… она хочет выздороветь…, и завидует тем, кто здоров…, – это взаправду были её слова. Но договорить до конца я не смогла. В глазах у меня поплыло, голос у меня оборвался.

Младшая сестра, что, казалось, балансировала на грани жизни и смерти. Когда в последний раз она скончалась от болезни? Когда она была на волосок от гибели, я заглянула к ней единожды, и это дитя, исхудавшее так, что стало тоньше засохшей веточки, прошептало.

– Завидую Вам, старшая сестра. Хотела бы и я быть здоровой.

Я не ответила, да и она не ждала от меня ответа. Вероятно, просто говорила сама с собой. Но почему же её слова так ясно отпечатались в моей памяти?

– Но я люблю её. Она очень, очень сильно мне дорога.

– … Дорога?

– Верно. Это дитя всегда было моей маленькой милой принцессой. Моя единственная, самая драгоценная дочь на всём белом свете. Поэтому прости меня, Илия.

А-а, стой. Я не хочу слышать то, что ты скажешь дальше.

Сухой выдох сорвался с пересохших губ. Я даже не знала, произнесла ли хоть звук. Однако ощутила, как тонкие пальцы матери нежно ласкали мою щеку.

Тепло, которого я так жаждала в детстве, было здесь. В глубину моего сердца будто бросили песок. Оно отдалось тупой болью, с коей я ничего не могла поделать.

– Н-не говорите этого, матушка. Пожалуйста.

– Поэтому, я тебя…

Я тут же накрыла её мягкие губы ладонью. И всё же её приглушённый голос явственно сопротивлялся моим попыткам не дать ей заговорить. Тогда я с большей силой надавила ей на лице.

Всё, во что я верила, истаяло.

– Не говорите этого, матушка. Не говорите, не говорите, н-не говорите…

Не лги, не говори, что ты меня не любишь.

Что так ни разу и не смогла меня полюбить.

Не желаю знать, что никто во всём мире не любил меня по-настоящему.

Нет, я уже давно это знала. Но по-прежнему отчаянно хотела притвориться, что не знаю.

– Моя… мать. Моя… лишь моя… матушка.

Верно. На самом деле она должна была быть матерью лишь для меня одной.

Так было до того дня, когда на свет появилась Сильвия.

– Хоть раз, хотя бы раз, просто солгите. Скажите мне… что любите меня, – на ладони я чувствовала дыхание и стоны матушки. Слышала их, но просто не могла пошевелиться, не то, что руку опустить. Просто знала, что должна его сдержать.

Голос, что отвергнет меня, прозвучит как сигнал, возвещающий конец света.

– Матушка, матушка, Вы… меня любите…?

В её широко распахнутых зелёных глазах отражалось лицо ребёнка, разбитое горечью и заплаканное.

С седыми серыми волосами и глазами цвета увядшей опавшей листвы. И лицо у неё ужасно знакомое. Это дитя неустанно плачет, и мне так жаль её, так грустно и больно за неё.

– … Миледи!!!

Поэтому кто-нибудь, пожалуйста, спасите эту девочку.

От этого отчаяния, хоть кто-нибудь,