Хайнер снова поднял голову и уставился на девушку. Прежде, чем он успел это осознать, этюд закончился, и нежные пальцы начали переворачивать нотные листы.

В отличие от неё, сидящей в тёплой, уютной комнате, он стоял под холодным дождём. По телу парня пробежал холодок вместе с ужасным ощущением реальности.

— Хаах...

С его губ сорвался низкий горький смех. Что он тут делал?

Эта девушка в лучшем случае испытает боль лишь из-за того, что ей трудно играть на фортепиано, или она упадёт и поцарапает колено, или поссорится с другом.

Никто не посмеет кормить её странными лекарствами. Никто никогда не оскорблял её и не запирал в одиночной камере.

То, что он испытывал, было далеко от той боли, которую девушка могла себе представить. Возможно, она даже не знала, что существует такое место, как тот проклятый остров.

Общеизвестно, что маркиз очень любил свою единственную дочь. Он воспитал бы её так, чтобы она видела и слышала вокруг себя только хорошее. Его драгоценной дочери не нужно было знать о курсантах, проходящих адскую подготовку.

И кто вообще будет испытывать симпатию к кому-либо в такой ситуации? Хайнер решил, что он, должно быть, сошёл с ума вскоре после выхода из одиночной камеры.

Её концерты ворвались в затуманенный рассудок парня, отвлекая от самого мира.

— Всё же...

Он крепко сжал кулаки.

— Если бы она знала о моём существовании…

В представлении Хайнера она была почти божеством. Какой именно он её представлял, юноша не мог описать известными ему словами.

Он мог только сожалеть о сложившейся ситуации. Он чувствовал беспомощность и досаду.

Как святая Марианна на фреске столовой в резиденции Розенберг… Если бы кто-то спросил его о религии, он бы сразу представил себе эту девушку. Она всегда выглядела такой святой перед музыкальным инструментом.

Внезапно её пальцы пробежали по клавишам. Из закрытого окна донёсся тихий звук. Началась следующая песня.

Капли дождя стали немного гуще. Хайнер некоторое время так и застыл неподвижно под проливным дождём.

Мелодия, названия которой он не знал, казалась ему «демоном», похищающим его душу, или «ангелом», спасающим падшего из бездны.

Так он стоял, не в силах шевельнуться, как простые люди, усердно молящиеся недосягаемому Богу.

Даже когда его отбросило в холодную реальность с последними нотами, повисшими в тишине…

***

Время текло, как проточная вода.

Хайнер, ни разу не пропускавший ужин у маркиза, окончил тренировочный лагерь с отличными оценками. Он сразу же поступил на службу в корпус специальных операций.

После выполнения двух испытательных заданий он был направлен за границу с миссией – убить высокопоставленного члена новой революционной партии в Демадонии и выведать секреты.

На эту работу у оперативника уходило в среднем от полутора до двух лет. Ему было сказано, что возможность вернуться в Паданию не осуществима до конца этого срока.

Хайнер очень хотел вновь увидеть девушку перед отъездом. Его длинные и крепкие ноги пересекли сад. За четыре года он стал рослым и видным молодым человеком.

Часы занятий девушки не изменились. Она всегда была там, и он всегда находил её на одном и том же месте.

Был ясный, безоблачный день.

Хайнер держал в руках букет гортензий. Это был первый букет, который он купил в уличном цветочном магазине на территории маркиза.

Это было то, о чём он не мог и мечтать, пока был курсантом. Для него по-прежнему существовали ограничения, но, по сравнению с тем временем, когда он жил на острове, теперь Хайнер был относительно свободен в передвижении.

Ветер дул ему в спину. Его тёмные волосы, довольно длинные и доходившие до шеи, развевались.

Он поднял глаза и посмотрел туда, куда его подталкивало ветерком. Окна белого здания были полуоткрыты.

Хайнер подошёл к зданию бесшумными шагами. Шторы были распахнуты, и в окне он увидел знакомый ослепительный силуэт. Она слегка наклонила голову, отмечая что-то в нотах. Её нос был сморщен, как будто она была обеспокоена.

Хайнер стоял у окна и любовался зрелищем. Изгибы тела девушки сияли в солнечном свете. За четыре года она тоже подросла. Но её тело изменилось незначительно, черты остались прежними, что делало её похожей на ребенка на первый взгляд.

Она неоднократно нажимала клавиши, а затем снова их отпускала. Она словно измеряла звук, ставя гармонии немного по-разному.

Мягкие светлые волосы каскадом ниспадали на шею и плечи. Хайнер уставился на эту сцену взглядом, наполовину ностальгическим, наполовину горьким.

«Его мечтой всей жизни было вступить в спец. корпус».

Хайнер исполнил чьё-то желание всей жизни. А теперь он собирался присоединиться к официальной армии, о которой мечтали все курсанты. Для этого он должен был доказать свою компетентность и верность своей жизнью.

Если человек на самом дне хотел подняться к солнцу, он должен был это сделать. Если бы он поднялся над своей жалкой жизнью, стал бы кем-то более значимым, возможно, он смог бы сблизиться с ней.

Губы Хайнера безмолвно сжались. В этот момент мягкие пальцы легли на клавиши и вновь, как и прежде, из комнаты донеслась чудесная мелодия.

«Могу ли я осмелиться поговорить с Вами? Смогу ли я перестать бесконечно смотреть на Вас издалека? Могу ли я сообщить о себе, и о том, что на свете есть такие люди, как я?»

Серые зрачки Хайнера слегка дрогнули. Он закрыл глаза и снова открыл их. После этого большинство эмоций стёрлось.

Он вернулся к своей обычной непроницаемой холодности, опустив взгляд на букет цветов в своей руке. Он медленно положил цветы на подоконник. В отличие от холодного лица, движения его рук были очень осторожны.

Пальцы девушки снова забегали по клавишам. Аккорды, повторяемые ею бесчисленное количество раз, отдавались гармоничным эхом.

Голубые лепестки качались в такт волнообразной мелодии.

***

Время продолжало идти.

Хайнер побывал за границей, выполнив три краткосрочных и два долгосрочных задания. В процессе он присоединился к окружению маркиза.

Конечно, из-за характера подразделения специальных операций его работа никогда не афишировалась. Хайнер всегда действовал в тени. Только причастные знали о его подвигах.

Всякий раз, когда он возвращался в страну, Хайнер получал приглашение в резиденцию маркиза. Его встречали с поздравлениями и поощрениями за успех, и он неизменно присоединялся к маркизу за ужином.

И каждый раз после этого он искал девушку.

Она так выросла, что её уже невозможно было назвать ребёнком. Пухлое лицо и детская миловидность в его памяти исчезли, а на их место пришла совершенная женственная фигура.

На её миниатюрном лице обозначились мягкие скулы, а черты стали элегантными и соблазнительными.

Драгоценная дочь дома Розенберг дебютировала в высшем свете несколько лет назад и получила множество ухаживаний и комплиментов. Её любили все, и юноши, и титулованные аристократы.

Она также стала настоящей пианисткой, заняла призовые места на нескольких мировых конкурсах и даже давала частные сольные концерты.

Когда она выросла, её зал для музицирования был перенесён в заднюю часть особняка. Хайнер узнал об этом факте в тот день, когда завершил свою вторую краткосрочную миссию.

Таким образом, за последние восемь месяцев он не смог увидеть её.

— Эй, ты это видел?

Его коллега, Джексон, присвистнул и хлопнул Хайнера по плечу.

— Дочь маркиза. Она просто прошла мимо. Прямо вон там.

Хайнер рассеянно кивнул, что было на него не похоже. Он тоже заметил её. Девушка с тонкой шеей прошла, как лебедь, в окружении трёх служанок.

— Я только что мельком увидел. Знаешь, о ней ходит много слухов. Разве не чувствуешь, что она по натуре совсем другого класса, чем мы? — восхищённо произнёс Джексон.

Несмотря на то, что он хорошо знал этот факт, слова Джексона задели его и отпечатались в его голове.

— Я знаю…— хрипло ответил Хайнер.

Это был первый раз, когда он видел её за пределами зала музицирования. Хайнер долго смотрела на коридор, мимо которого она прошла.

Он не мог больше встретить её без такой мимолётной удачи. И эта удача была в лучшем случае только хрупким мигом. Внезапная волна подавленных чувств захлестнула его.

— Что, чёрт возьми, я делаю?

На самом деле, эта мысль постоянно вертелась у него в голове, пока он проводил операцию.

«Что я делаю? Какого чёрта я это делаю?»

Во время миссий он был ранен бесчисленное количество раз, несколько раз оказывался на грани смерти и потерял многих товарищей. Испытывая всё это, Хайнер чувствовал, как что-то внутри него раскалывается.

Тем не менее, он терпел ради Аннет Розенберг, только ради этой девушки. Из-за той одной девушки, с которой так желал встать рядом.

— Разве это возможно?

Она была самой красивой и благородной дочерью в Падании. Как бы он ни старался подняться, он никогда не смог бы добраться до её ног.

Как сказал Джексон, они были разными с самого рождения. Такой разрыв нельзя было преодолеть тяжёлым трудом. Хайнер задавался вопросом, действительно ли это значит что-нибудь.

— Ой-ой? Ты, сукин сын. Не можешь оторвать от неё глаз, не так ли?

Резкий голос Джексона отвлёк Хайнера от мыслей. Он ответил небрежно, мысленно проклиная свою беспечность.

— Я просто разглядывал лицо дочери маркиза.

— Чушь собачья. Мисс Розенберг очень красива. Даже равнодушный Хайнер не может оторвать от неё глаз, а?

Джексон усмехнулся и продолжил дразнить его. Хайнер молчал, словно его товарищ не заслуживал ответа.

— Эй, попробуй ещё разок. — внезапно сказал Джексон, приподняв бровь. Хайнер нахмурился.

— Перестань говорить глупости.

— Красивый ублюдок делает вид, будто не знает, что мисс Розенберг — впечатлительная и романтичная. Обрати внимание на её внешний вид. Вот почему она не всегда идёт на встречу с мужчинами высокого статуса. Вопреки тому, как выглядит, она настолько упряма, что даже маркиз не может вмешиваться в её любовные дела. Конечно, он проследит за тем, чтобы она вышла замуж за достойного мужчину, равного ей.

—…Каким бы случайным ни было свидание, претендент на её руку, вероятно, должен быть, как минимум, из среднего класса.

— Эй, эй. Мы тоже средний класс, пока официально зачислены. Если ты скроешь тот факт, что ты из тренировочного лагеря… Ха-ха.

Глаза Хайнера долгое время были прикованы к концу коридора, пока он отмахивался от слов Джексона, как от чепухи.

Хотя в его голове проносились ревнивые мысли о том, каких мужчин она уже встречала, перед взором его мелькало уже исчезнувшее бледно-зелёное платье.

Хайнер осторожно прикусил нижнюю губу.

— Проклятье. Всё безнадёжно, даже если ты хочешь меня подбодрить.