— А ну, живо отошли минимум на пол-ярда или мы за себя не ручаемся!..

— Это мы за себя не ручаемся, королевские шавки! Убирайтесь обратно в вашу столицу! Мы не собираемся терпеть произвол какого-то чужака, пусть он и помазанник самого короля! Долой иноземную узурпацию! Власть кровным господам Кроуэна! Ура-а-а-а!..

Народная демонстрация с каждой минутой набирала всё большие обороты, отчего выстроившаяся в многослойные ряды, казалось, собравшаяся со всех окрестностей стража откровенно начинала нервничать, из последних сил держа угрожающе вскинутые копья. А мне ничего не оставалось, кроме как тихо наблюдать со стороны, таясь в толпе с натянутым до носа капюшоном и стараясь никак себя не выдать.

Невообразимо долгая и холодная зима постепенно сходила на нет, оставив после себя лишь скромные, уже таявшие сугробы снега и влажный блеск на мощённых камнем улицах. И долгожданные тёплые лучи яркого солнышка только подогревали гнев и ярость простого люда, кто был вынужден натурально бороться за свою жизнь всеми возможными способами. Если бы они только знали, кому именно были обязаны отнюдь не случайным голодом…

Как бы то ни было, этот шаг уже сделан и оставалось только смириться. Как и с тем, что нам предстояло сделать прямо сейчас. А именно: направить весь скопленный гнев на тех, кто мешает нашему замыслу. Кого следует «подвинуть» с занятой должности ради установления собственного порядка. А мне оставалось только готовиться к тому, чтобы впоследствии уже меня не подвинул кто-нибудь ещё, если я окажусь не такой уж полезной своим невольным «союзникам». И эта настороженность усиливалась с каждым прожитым днём… ведь я уже решила, чья сторона действительно достойна моего покровительства. Та, что прямо сейчас делает всю грязную работу и чьими жизнями мы бессовестно управляем. А сомнений не было: интересы простого люда всегда задвигались в беспросветный угол, и благородные речи на деле скорей всего так и останутся пустыми словами.

И ради этого я не только пересилила себя, смиренно поедая всё, что мне только предложат, отбросив пока ненужную жалость к голодающим, но и с удвоенным старанием практиковала то единственное, что может сделать меня сильнее. Агнес, невзирая на причитания и откровенное недовольство, тем не менее радушно наставляла меня от зари до заката, прерываясь лишь на приём пищи и поручения своей хозяйки: как я с удивлением отметила, она жила прямо над маленькой пекарней и с её магическими талантами при возросшей стоимости зерна удавалось с горем пополам снабжать людей сравнительно недорогим, хоть и бедным на питательность, хлебом. Мелочь… но даже это могло помочь кому-то попросту не умереть с голоду. Собственно, я и сама не смогла остаться в стороне, пусть мою помощь и едва можно счесть ощутимой. Но тоже какая-никакая практика.

Герга я с того самого вечера больше не видела. И даже не знаю, к благу сё или к худу: я по-прежнему считала его не более чем жертвой обстоятельств, подобно мне, однако последняя встреча ясно дала понять — он настроен крайне враждебно и слова тут вряд ли чем-то помогут. Потому я и должна стать сильнее. Я обязана остановить его. Не только ради сохранения собственной жизни, но и ради спасения его души. Какое бы чудовище им ни овладело — я верю, Герг всё ещё где-то там, пусть и скованный тьмой, но ещё не поглощён ею целиком. Я совсем не чувствую его присутствия, но уверена — он где-то рядом, наблюдает и выжидает. Не бойся, долго ждать я тебя не заставлю. Больше я не сбегу и не отвернусь. Я спасу тебя. Как ты неоднократно спасал меня.

Однако то, что он не являлся мне лично, вовсе не значит, что он никак не давал о себе знать. Чуть ли не каждый день расходились слухи об очередной жертве «какого-то монстра». Растерзанными были случайные люди: простые горожане, вороватые плуты, повстанцы… и даже полицейские. Немногих удалось опознать — Герг действовал с неописуемой жестокостью, разрывая несчастных на куски… и обескровливая, если верить тем немногим из наших, кому «посчастливилось» находить тела ещё свежими, до появления стражников. И я сомневалась, что сие — простой акт удовлетворения порочных желаний. Слишком… активно велось истребление населения. Он будто преследовал какую-то цель. Это не на шутку пугало. К сожалению, знания Агнес не прояснили ситуацию ни на йоту — она поведала о техниках, кои требовали жертвоприношений, однако, во-первых, откуда Гергу известно, как они работают, и во-вторых, такие техники требовали не только сложных приготовлений, но и ещё живых «сосудов», что никак не умещалось в сложившуюся картину.

Ещё сильнее её рушила молва о появлении какой-то… то ли банды, то ли секты, учитывая их буйное и непредсказуемое поведение, там сами боги едва ли разберут. Державшиеся на плаву преступные организации, с которыми мы, к сожалению, были вынуждены сотрудничать по вопросу снабжения, не раз жаловались на совершаемые налёты на их подпольные склады и… точки, где они держали рабов, переправляемых из северных земель на юг, преимущественно зверолюдов, но также имелись и эльфы. Стражи правопорядка обычно смотрели на такие делишки сквозь пальцы, пока в рабы не попадали люди, что меня только сильнее раззадоривало при каждом взгляде на маленькую и беззащитную Нину.

В общем, страдал не только законопослушный люд, и это в какой-то мере радовало, хотя и хорошего в сём немного. И прошедшая зима выдалась печально «оживлённой», если можно так выразиться. Держу пари, занявший место регионального управляющего столичный лорд уже и сам не рад такому назначению. Что ж, я с радостью избавлю его от столь тяжкого бремени. Почва подготовлена — осталось дождаться сбора плодов.

— Навались, мужики! Сметём этих стальных черепах и потребуем ответа у нашего так называемого лорда-управляющего! — неугомонно ревел «лидер» бунтовщиков, накрепко вцепившись в копья стражей и что есть силы «сдвигал» линию обороны к вратам.

Этот крепкий плечистый мужчина с блестящей лысиной и пышной бородой, не погляди на изношенные цеховые-ремесленные одежды и солидный возраст, проявлял душетрепещущие стойкость и смелость, каким, пожалуй, позавидовали бы и закалённые боями воины. Мастер кузнечного цеха Айнц. Он был одним из первых, кто вышел на нас ещё в разгар месяца стужи, когда пробились первые ростки голода, а с оным и общественного недовольства. Более того: взялся организовывать других ремесленников. Пускай и не влившись в наши ряды и даже собрания посещав с крайней неохотой. А как услышал, что место лорда-управляющего планирует занять «какая-то мелюзга», с его же слов, лишь грубо рассмеялся мне в лицо и крайне неприглядно высказался по всей этой «несуразной затее». К счастью, мы быстро нашли общий язык. А именно — язык силы. Он почему-то расплылся в искренней довольной улыбке, когда я, не сдержавшись, опрокинула его носом в пол немудрёной техникой ветра, и с хохотом заключил меня в ликующие объятия, что я едва не задохнулась. Мои речи Айнца уже не волновали: ему достаточно было увидеть во мне такого же стойкого и смелого лидера, каким ныне предстал в моих глазах он. Ну и, разумеется, чтобы мы были «одной крови», то бишь уроженцы одной земли. Но это я уже решила не комментировать. И даже излишне не думать.

— Глупцы! Вам что, жить надоело?! Освободите площадь — немедленно! — рявкнул уже в который раз стражник в белом плаще и без шлема: не иначе как командир гарнизона.

Однако его воинственный настрой едва ли разделяли остальные подчинённые. В лицах большинства стражников читались неуверенность и даже страх. И не думаю, что дело лишь в количестве собравшихся горожан. Пусть какая-то часть не местные, а значит не стеснены никакими узами. Но другие были вынуждены обернуть оружие против собственных знакомых, друзей, а то и семьи с возлюбленными. И эта борьба между солдатским долгом и мирскими чувствами велась ожесточённо, не позволяя им сделать и малейшего движения, угрожающего людским жизням. Простой люд также действовал активно, но сознательно, хватаясь за оружие, но не силясь его вырвать и применить против владельцев, а лишь наседая на последних, вынуждая отступить. И победу, судя по сему, одержит та сторона, что устанет последней.

— Давайте! Поднажмём! Совсем немно!.. Гха!..

Громогласный даже в усиленно гомонящей толпе мужской бас вдруг оборвался пугающе надрывным, будто на издыхании, вскриком. Невзирая на топтание у самой границы столпотворения для лучшего обзора на врата, я едва ли могла в полной мере разглядеть произошедшее. Но уже то, что натиск сбавил обороты, да ещё и люди впереди с ужасом начали отступать, не предвещало ничего благого.

Однако понимание случившегося пришло тотчас, как самый ближний ко мне мужчина издал похожий, но куда более приглушённый и с булькающими нотками вскрик, скорей даже хрип. Его массивная фигура медленно завалилась набок, а к моим сапожкам вовсю тянулась тёмно-красная струйка из пробитого тонким древком горла.

— Крыши! — провопил кто-то из толпы.

И все как один, с руганью и мольбой пустились прочь, толкаясь и топчась на немногих упавших.

Не успела я опомниться, как и сама оказалась на земле. Ушибленная голова жутко трещала, а в глазах всё плясало. Прислонённая ко лбу ладонь оказалась липкой — кровь. Но не моя — я упала близ убитого мужчины, угодив прямо в натёкшую алую лужицу. Не столкнись я уже с чем-то подобным, содержимое желудка непременно бы попросилось на волю, а так лишь тело хватил слабый мандраж.

Утерев лицо и проморгавшись, я обратила взор на предположительное место, откуда произвели выстрел. И тут же выловила с дюжину смутных на фоне яркого зарева солнца фигур. Элементов экипировки заметить не удалось, как ни прищуривалась: это не стража. Но все в тёмных плащах, из-под которых проглядывалось подобие кожаных курток с до боли знакомыми опоясывавшими те подсумками. Неужто?..

— Тебе что, жить надоело?! Подрывай зад и сматываемся!

В уши ударил оглушительный рёв, а за ним и пронзительный свист пролетевшей где-то уже позади стрелы — в то самое место, откуда меня буквально выдернули с силой и потащили за руку в ближайший проулок.

— Мэл! — невольно сорвалось с дрожащих губ, пока одеревеневшие ноги неуклюже поспевали за темпом удирающей женщины.

— Не ртом работай, а ногами! Не мешкай! — грубо бросила она через плечо, то и дело поглядывая на крыши.

Оказавшись в спасительной подворотне, я не удержалась и, вырвавшись из хвата, обернулась. Площадь уже почти опустела — все, вторя нам, исчезали в переулках, и немногие, кто ещё дышал, пытались уползти с болезненными стонами от угодивших в ноги или спины стрел. Перед глазами развернулась самая настоящая бойня, превратив место некогда оживлённой торговли привозными товарами в кровопролитное беспощадное поле брани. Кто на такое решился?.. Зачем?.. К-как посмели?..

— Мы здесь ничем не поможем, нужно уходить, — по-своему истолковала моё молчаливое созерцание приключившегося кошмара Мэл и мягко возложила ладонь мне на плечо.

И её слова невыносимой болью укололи в самое сердце. Я и не подумала кому-нибудь помочь. Даже не представляла, смогу ли. Я полагала, что готова ко всем уготовленным мне богами испытаниям. Но в итоге лишь оцепенело наблюдала, как вокруг меня умирают люди. Опять. Я снова оказалась слабой и бесполезной. И я… сама привела этих людей на смерть.

Дальнейшее происходило будто во сне. Очнулась я уже сидя на собственной постели. Глаз лениво выловил сидящую предо мной на коленях Нину, с озабоченным лицом омывавшую мою руку от успевших засохнуть бурых клякс. Холодная вода нещадно колола кожу. Но куда сильнее холод сковывал сердце. От поглотившего меня чувства пустоты не было сил даже разрыдаться, не то что произнести и слово. Казалось, сама я умерла, а неповреждённое тело продолжало жить лишь по какому-то остаточному инстинкту.

Благо какую-то отдушину вскоре принесло возникшее на груди давление, а с ним и живительное тепло. Незаметно я оказалась лежащей в постели, а моя рука непроизвольно поглаживала уместившуюся поверх груди маленькую серебровласую головку. Тишину в комнате нарушало лишь наше кроткое обоюдное дыхание. Нина не задала ни единого вопроса — или же я их просто не слышала. Впрочем, на разговоры попросту не осталось сил. Только близость с дорогим человеком и могла хоть немного затмить неуёмное горе.

«Прости меня, Нина… Я опять обременяю тебя… И я опять всех подвела…»

И будто услышав мои мысли, малышка покрепче сцепила ткань моей влажной от воды и всё ещё сохранившей пятна крови рубахи. То ли у неё не хватило сил раздеть меня, то ли такта, теперь это неважно. Эта кровь — очередное напоминание о моих ошибках. И так просто смыть их не удастся. А значит меньшее, что я могу сделать — нести её на своём теле, подобно боевым шрамам. Хотя бы до наступления следующего дня. Ведь этот день воистину можно наречь «кровавым». И орошены оказались все без исключения.