Лин, девочка-дух, сидит на краю Леса, наблюдая за тем, как солнце медленно поднимается над горизонтом, окрашивая небо в оттенки розового и золотого. Лёгкий утренний туман постепенно рассеивается, открывая взгляду крупные деревья ококаны. Некоторые из них покрыты мхом, другие испещрены глубокими трещинами, а третьи густо усыпаны лишайниками. Их листья начинают шевелиться под дуновением утреннего ветра, создавая тихий шелест, который сливается с первым щебетанием птиц. Пахнет влажной землёй.

«День или два… И мы бы дошли до этого места. — раздумывает она и оборачивается назад, на Лес, который она любит. — И… что теперь делать?»

Каждую ночь, на протяжении всего месяца, Лин мучают сомнения. Каждую ночь она лежит на мягкой траве и думает: «Что плохого в том, чтобы прожить всю жизнь здесь? Всем вместе».

«Но они ведь… не согласятся, да?»

Они её единственные друзья, ведь сам Лес запретил ей общаться с кем-либо, велел обязательно прятаться. Может, потому и существует это правило? Чтобы никогда не испытать боль расставания? Но она нарушила его, и теперь, когда они скоро должны покинуть Лес, её сердце сжимается от предстоящего одиночества.

Каждую ночь Лин думает об одном: отправиться с ними, предав Лес, или остаться одной. Даже мысль спросить у Леса об этом кажется предательством. Потому она и не спрашивает.

Солнце поднимается всё выше, свет его становится всё ярче. Везде распускаются раноцветы, приветствуя новый день своими нежными лепестками.

Девочка-дух выдыхает. Протяжно, мерно, грустно, словно для того, чтобы хоть кто-нибудь обратил на неё внимание:

«Вот бы они остались…»

Много раз пыталась дух начать этот разговор, но язык лип к нёбу и слова не шли. Ведь Анвилу так страстно хочется изучить этот мир – то, что дух поняла давно. Едва ли по её просьбе он передумает. Лин же подобное мало интересует.

Хотя порой её всё же посещает любопытство: что лежит в дали? За этими полями и лесами.

Наконец, Лин принимает решение.

Ветер ласково касается лица Девочки-духа. Тени медленно перемещаются по земле, следуя за движением солнца. Капли росы сверкают на траве, отражая утренний свет.

«Что плохого в том, чтобы прожить всю жизнь здесь? Даже одной…»

***

— «Я особенный», «Меня призвали не так, как остальных», «Я ни в коем случае не высокомерный», «Логика подсказывает мне, что я даже более особенный, чем герои»…

— Прошу, не напоминайте… — стону я от болей в голове.

Богиня стоит справа от меня и смотрит явно насмешливо: глаза сощурены и улыбка до ушей.

Я же лежу на земле, а находимся мы на поляне, которую окружает густой лес. Солнце сгустило свой свет только в этом месте. Слева доносится негромкое журчание речки.

— Почему даже во сне мне так плохо?

Трава трётся об одежду. Солнце кажется слишком ярким и жгучим. Я закрываю глаза ладонью, пытаясь укрыться, но жар только усиливается.

— Не волнуйся, — говорит Богиня, — Так и должно быть под конец приёма лекарств. День-два и всё пройдёт.

— Так и предполагал…

Лекарства кончились около… двух дней назад. Это первое предположение, возникшее в голове. Однако товарищам я сразу высказал его как факт; не знаю, как изначально восприняли болезнь Лин и Таури, но Анаэль стала слишком тревожной.

— Но почему во сне-то?

— … Мы ведь в твоей голове.

В голове... она тяжёлая, наполнена свинцом. Каждое движение даётся с трудом, даже простое поднятие руки кажется подвигом. Чувствую, как пот стекает по вискам, оставляя за собой липкий след. В горле першит, и каждый вдох приносит боль, словно вдыхаю раскалённый воздух пустыни.

— Так… ты меня долго звал. Озвучишь просьбу?

— Вы ведь уже знаете… — убираю ладонь с лица.

— Нет, — покачивая головой, — Видимо, у кое-кого возникло заблуждение, будто наблюдаю я за ним безотрывно. Уверяю, это не так.

— Тогда… Откуда вы знаете о моих тогдашних мыслях?

— «Я особенный»?

— Да, об этом.

— Представь себе… допустим, множество камер ви-део-на-блю-де-ния. Вся стена усеяна… Те-ле-ви-зо-ра-ми, которые показывают изображение с них. Одна камера − один теле-ви-зор. Я охранник, смотрю в них. А ты – одна из камер.

— … Понял. Вы не можете сконцентрироваться сразу на всём.

Кивок в ответ.

Теперь тогдашние мои мысли кажутся ещё более глупыми.

— А может правильно было сказать «монитор»? — задумчиво бормочет Богиня, — И выговорить проще…

Я прищуриваюсь, пытаясь лучше разглядеть её. Образ плывет, но постепенно черты становятся яснее: белые, как лунный свет, волосы, простое белое платье, лёгкая улыбка и глаза бледно-голубого цвета. Виделся я с ней лишь дважды. И всё же сейчас её улыбка кажется мне до боли знакомой и успокаивающей, как будто вижу её не во второй раз, а сотый.

Странноватое ощущение.

— Ладно, к сути, — говорю я, — Что нужно сделать, чтобы Лин пошла с нами?

— Но ты ведь уже придумал способ, верно?

— … Мне кажется этот способ несколько неправильным.

— А ещё ты немного его смущаешься.

— … Да.

Богиня присаживается на землю параллельно мне − ноги вместе, колени согнуты. Повернув голову, она продолжает:

— Тогда я предлагаю следующее. В этом мире тебе в любом случае необходимо иметь документ: паспорт. Лин, как ты уже понял, старше, чем кажется, и тоже может его получить. Однако мы последуем твоей идее и оформим для неё «семейную карту ребёнка». Всё это оставь на меня. В городе вам останется лишь забрать документы, а не ждать целый месяц. Наш месяц.

— Сейчас вы не оставляете мне выбора.

— Да.

Богиня ложится на спину.

— Это лишь временно, — говорю я, — Нужно подождать, пока она не обретёт достаточно уверенности. Однако, мне важно знать, хочет ли Лин отправиться с нами?

Я не стану её уговаривать, если это не так. Это бессмысленно и для неё лишь дополнительный стресс.

— Хочет, — рассеивает мои сомнения Богиня, — Но в отличие от тебя, приключения ей сейчас не нужны. Просто вы для неё слишком важны.

Чувствую укол совести.

— Не стоит, — говорит Богиня, — Вскоре ей тоже надоело бы находиться здесь одной.

Так ведь если б не я, то Анаэль осталась бы в лесу.

Богиня не отвечает. Поворачиваю голову на бок, смотрю на Богиню: её лицо ничего не выражает, пропала извечная лёгкая улыбка.

Продолжаю раздумывать: так ли хорошо, чтобы они оставались здесь? Если задуматься, раньше их общение сводилось лишь друг к другу. Если бы Анаэль тогда не прогнали, это продолжалось бы и продолжалось. Но как только это произошло, их жизнь изменилась до неузнаваемости. И теперь каждый день в их маленькую картину добавляется что-то новое: мои истории о Земле, новые эмоции, чувства, события, знакомства.

Богиня поворачивает голову на бок, смотрит на меня:

— Анвил, тебе до сих пор кажется, что ты делаешь что-то не так? — и снова появляется улыбка.

Как-то жутко становится от понимания, что она знает о каждой моей мысли.

— О, и касаемо реакции Леса можешь не переживать. Она давно готова её отпустить.

Я отворачиваю взор к небу. Надо же, оно висит так низко. И глаза теперь совсем не жжёт, хотя казалось бы: солнце светит прямо в глаза!

— Хорошо, — улыбаюсь я, — Лин непременно отправится с нами.

Просыпаюсь. Безотрадное утро − сначала тишина, потом пытаюсь встать и хватаюсь за голову. В стороне радостное: «Анвил проснулся!» Потом опять тишина и тьма. Снова открываю глаза, поворачиваю голову. Там Анаэль и Лин наблюдают, как Таури вырезает моим ножом что-то из дерева. Говорю хрипло:

— Доброе утро…

Анаэль поворачивается, за ней остальные. Секунд десять смотрят на меня. Ламия констатирует:

— Теперь точно проснулся!

Я смотрю в ответ. Смотрю. Смотрю. Смотрю… Поворачиваюсь на другой бок.

Потом с Лин поговорю.

***

Соня медленно открывает глаза, и мир вокруг неё сразу начинает вращаться. Её тошнит, она пытается удержать рвотные позывы. Сердце бьётся медленно, словно пытается скрыться, точно испуганная пташка. Она лежит на спине, глядя в потолок, но не видит его. Вчера было иначе; вчера она приняла выданное лекарство, и мир показался чуть менее серым, чуть менее угрожающим. Но сегодня всё вернулось, тревога вновь окутала сознание.

Она не смотрит по сторонам, не замечает света с улицы из-за раскрытых штор. Соня не выходит на балкон, не смотрит на город. Её мысли блуждают впустую, не находя ответа на единственный вопрос:

«Почему?»

Почему ей так плохо? Отчего руки дрожат, отчего комок в горле, отчего мысли такие тоскливые и безнадёжные?

Проходит несколько минут, и Соня решает выйти из комнаты. Она медленно поднимается с кровати и идёт к двери, открывает её и выходит в коридор. Коридор встречает её холодом и пустотой, сердце сжимается ещё сильнее.

Не ясное чувство опасности чувствуется за порогом.

Соня делает шаг вперёд, затем ещё один, шаги эхом раздаются в пустом коридоре.

Решает остановиться.

— Вау, совсем как в детстве… — бормочет Соня.

«Хочется так же спрятаться под кровать».

И продолжает идти на цыпочках – так гораздо тише. Благо полы не деревянные и не скрипят.

Соня доходит до лестницы. Винтовой лестницы. Смотрит вниз.

— Вроде… сюда?

И продолжает идти. Но тут же останавливается. Решает выглянуть.

Прижимает волосы к груди, наклоняется, смотрит из-за потолка, а там… Никого.

«Даже не знаю, что больше пугает…»

Порой проще знать, что за углом опасность и выйти с ней с глазу на глаз, чем выйти, не зная, где эта самая опасность обитает. Тем более учитывая, что опасность мнимая — Соня и сама это понимает.

Девушка вздыхает:

— Да что со мной такое…

«Возможно, одно из последствий призыва?»

Соня медленно поднимает правую руку. Пальцы дрожат, но она решительно складывает их: соединяет большой, указательный и средний, а безымянный и мизинец прижимает к ладони. Подносит руку ко лбу, касаясь кончиками пальцев, и тихо шепчет: «Во имя Отца». Затем плавно опускает руку к груди, ощущая, как всё внутри резко сжимается: «И Сына». Рука движется к правому плечу, и Соня чувствует, как напряжение чуть отпускает: «И Святого…». Наконец, она перекладывает руку на левое плечо, завершая крестное знамение: «Духа».

— Аминь.

Соня опускает руку. Лёгкое тепло разливается по телу. Этот простой ритуал приносит крупицу утешения, несмотря на тревогу, которая продолжает терзать её.

Вдох-выдох, вдох-выдох, перекреститься, помолиться и идти дальше − то, что она делает лишь раз в году − четырнадцатого января. Остальные молитвы − благодарственные. И благодарит она каждый день.

Соню всегда коробит, когда разные бабушки без весомого повода просят, молясь. Ведь очевидно, что воспринимают они молитву ни как на усилие души, − великое счастье единения с Богом, − для них это рефлекторный акт, попытка получения от Бога того, чего им не хватает.

Соня старается таковой не быть. Она не молится на сдачу экзаменов, на то, чтобы избежать очередных проблем и дрязг, на бесконечное обновление гардероба − нет, это всё не те порывы души.

Но сейчас ей тяжело и плохо. Любимый пропал, она в чужом месте, с незнакомыми существами, с непонятной пустотой в голове.

Соня спускается по лестнице. На этот раз смелее: не на цыпочках, но с прямой спиной. Правда, руки потрясывает.

Вскоре она останавливается перед нужной дверью. Стучится, слышит приглашение и входит.

Кабинет просторный и светлый, с большими окнами, которые дают попадать в него солнечным лучам. Пол гладкий, а на стенах висят картины природы. Деревянный стол, вероятно, из благородной породы. На нём – ваза с нежными цветами. Перед девушкой лежат блокнот и ручка. Напротив стоит стул. У стены слева возвышается массивный деревянный шкаф с множеством замков.

Соня разглядывает девушку: светлые волосы мягкими волнами ниспадают на плечи. Большие круглые очки на носу, за ними — синеватые глаза. Голубое платье подчёркивает фигуру. Заострённые уши торчат под прямым углом.

Чуть левее от девушки стоит табличка с надписью: «Лиринда».

— З-здравствуйте, — робко приветствует Соня. Руки плотнее прижимаются к телу, взгляд упорно скользит мимо лица «эльфа».

Раньше Соня за собой подобного поведения не замечала.

— Да, присаживайтесь, — говорит девушка, указывая на стул напротив неё.

Соня садится, вжимаясь в спинку.

— Меня зовут Лиринда, а вас…

— С-Соня.

— Замечательное имя.

— Н-на-наверно…

И тут Соня в удивлении распахивает глаза: она замечает, насколько сильно начала заикаться. Сердце, казалось бы, от простого разговора, рвётся из груди.

Откуда столько страха?

Глубокий вдох.

Что делать, когда тебе плохо? Обратиться к библии.

«Моисей сказал Богу: кто я, чтобы мне идти к фараону [царю Египетскому] и вывести из Египта сынов Израилевых?» — всплывает в памяти.

Моисей…

Он чувствовал себя ничтожным. Не речистый человек, беглец, чей язык предательски косноязычен. Он отказывался, цеплялся за свои недостатки, боялся невыносимой ноши. Но Бог не искал совершенных орудий – Он искал готовых довериться. И когда Моисей преодолел страх верой, смирив себя перед волей Всевышнего, он стал не просто вождём.

Он стал пророком.

Горящей свечой.

И ведь точно, «жизнь христианская есть непрестанная борьба – борьба с грехом, борьба с прелестями и неприязненностию мира, борьба с диаволом и слугами его». И с нашими собственными язвами и несовершенствами.

Её заикание – не грех. Бог любит всех. Но разве это утешает, когда сердце рвётся к достоинству? Она хочет предстать пред Ним не сгорбленной от стыда, а с поднятой головой – не идеальной, но сражающейся. Как Моисей. Как каждый, кто осмелился назвать своё смятение по имени и сделать шаг, несмотря на дрожь в коленях и косный язык.

И первый шаг сейчас – принять руку помощи:

— П-простите, лек-лекарства, вы мне вчера давали…

… Дааа, это лишь первый шажок…

Лиринда кивает. Опускает руки под стол, открывает шкафчик, кладёт на стол таблетку, стакан и кувшин с водой. Наливает, протягивает Соне.

— С-спасибо…