Девушка с японско-розовыми волосами еле перебирает ногами, идёт по коридору, пошатываясь. Под ногами мягкий ковёр на идеально ровном и гладком полу, но ей кажется, что всё вокруг колеблется, как палуба при сильном волнении моря.

— ЩА КАК ДОЙДУ! — кричит Келли самой себе на весь коридор, — КАК ДРЫХНУТЬ ЛЯГУ!

Шорохи её шелковистого платья создают эхо, раздающееся на всём протяжении коридора, но лишь в её голове. На лице – явное желание спать, в голове мечутся колючие и непонятные мысли, словно это не просто мысли, а извивающиеся змеи. Нежно-розовые пряди, свисающие перед лицом, напоминают ей прекрасную одноцветную радугу в сером, унылом небе.

И пофиг, что радуги не бывают одноцветными! Розовый, что в детстве, что сейчас – её любимый цвет, так что было бы здорово увидеть подобное чудо в небе!

Неожиданно за спиной раздаётся знакомый строгий голос:

— Келли?

— … Да~? — поворачивается девушка.

— На весь коридор кричишь, — хмурится красавица.

Безупречное, нежное лицо. Светлые волосы мягкими волнами ниспадают на плечи и ниже. Сероватые глаза глядят на мир чуть устало и блёкло. Тонкое голубое платье подчёркивает фигуру. Заострённые уши под прямым углом выходят из головы.

Улыбаясь во весь рот, Келли говорит:

— Лиринд~, тебе пора разнообразить гардероб.

— Мне всё равно.

Холодная, как и всегда. Но Келли воспринимает её холод иначе — она одна из немногих, с кем Лиринда говорит, не выдавливая из себя фальшивую улыбку.

Колорнир вздыхает:

— Давай помогу.

Лиринда ниже Келли сантиметров на тридцать, но первую, кажется, вовсе не пугает возможность быть раздавленной мускулами второй.

Колорнир подходит, человек опирается о её плечо, которое, несмотря ни на что, не дрогнуло под весом.

— Спасибо, — улыбнулась розоволосая.

— Пожалуйста.

Так они доковыляли до комнаты. Келли достаёт ключи и пытается вставить их в замочную скважину, но эта дрянь всё время убегает!

— Плин…

— … По-моему, вернулась ты куда более трезвомыслящей.

— Вернувшись-ка, я выпила ещё немножечко…

— Понятно.

Выхватив ключ из руки большой девушки, Лиринда быстро открывает дверь.

— Спас…

— Быстрее, у меня ещё работа есть.

Немного надувшись, Келли зашагала внутрь. В комнате темно, но Лиринда щёлкает выключателем, лампочки загораются.

— А! Свет! — зажмурилась Келли.

— Ты ведь только что из освящённого коридора зашла… — говорит колорнир, немного скривив лицо.

Видимо, пытаясь спастись от света, Келли плюхается лицом в постель; в любом случае, разглядеть у неё ничего не получается.

— Мне нужно кое-что тебе передать, — начинает Лиринда, — У тебя появилось задание.

Она достаёт из кармана платья конверт, как тут же раздаётся храп:

— Хрр… хрр… хрр…

— … Иногда как напьётся… — вздыхает она.

«И почему мне приходится водить дружбу с такими?»

Лиринде, признаться честно, Келли не очень нравится.

Хоть розоволосую и не назовёшь плохой, она раздражает. Слишком общительна, то есть много говорит, что Лиринда терпеть не может. Парни рядом с ней мечтают о подвигах, лишь бы впечатлить. Хоть и не постоянно, но любит выпить.

Но в то же время, для своего возраста, она слишком сильна. Обычно такой силы герои достигают лишь через пять лет службы. Ей же хватило всего трёх.

С ней полезно водить дружбу. Только потому Лиринда и продолжает. Как и со многими другими героями.

Связи важны для аристократки.

Положив на тумбочку конверт, колорнир собралась было уходить, как её осенило:

«Она, вероятно, не заметит его.»

Развернувшись, идёт обратно, достаёт из тумбочки лист «а-четыре» и пишет: «открой конверт». Берёт ещё и скотч, лепит лист на дверь.

Снова уходя, понимает, что и этого, вероятно, не хватит.

Возвращается, достаёт ещё листов.

На одном: «Чтоб открыла конверт!»

На втором: «В конверте важная информация.»

В третьем: «Не откроешь конверт − штраф!»

В четвёртом: «В конверте важное сообщение. Открыть немедленно.»

В пятом: «Открыть немедленно. В конверте важная информация.»

В шестом: «Открой конверт, и будешь жить долго.»

И так далее.

Развесив двадцать посланий по всей комнате и одно прямо на лбу спящей, Лиринда разворачивается.

«Интересно, заметит?» — уходит девушка с этими мыслями в то же время не замечая озорной оранжевый цвет собственных глаз.

***

Сейчас, наверно, полдень. Комната, освещённая пробирающимся сквозь узкие окна солнечным светом, кажется немного зловещей после моего очередного ночного кошмара, но волноваться не о чем. Просто зрелище на том болоте было столь отвратительным, что до сих пор преследует меня.

Придавать этому значение не стоит, и на настроении пока сильно не отражается.

Тем более, чем обдумывать бессмысленный сон, лучше заняться делом:

— «Р-р-р-р»! — рычу я Лин, метлой смахивая пыль и мусор в кучку.

— Х-х-х-х! — старается повторить за мной девочка-дух, протирая растения в центре комнаты от пыли.

Глаза Таури, который сидит на голом полу, без конца следят за ней. Анаэль всё ещё спит.

Аргилэ пришёл недавно. С метлой, совком, маленьким железным ведёрком с водой и тряпочкой. Я, как и прежде, не понимал его слова, однако, что меня просят сделать осознал сразу.

«Живёшь в этом доме, так будь добр сохранять в нём чистоту», — уверен, что-то подобное Таури и сказал.

И мы, до этого учившиеся произносить буквы, принялись за дело.

Судя по разговорам на местном языке мною услышанным, звуки [ж], [о], [р] и [а] присутствуют в произношении. А потому, когда Лин, старательно жестикулируя, просила меня продолжить наш прошлый урок, я решил начать с них.

Перестаю подметать, поворачиваюсь к духу:

— Не-не, прижми язык к нёбу, — говорю я, открывая рот, — Вот так: «р-р-р-р»!

— Г'х-г'х-г'х!

— Не то, — с досадой качаю головой. — Наверно, для детей это самая сложная буква. Давай пока возьмём что-нибудь полегче. «Ж»!

— С-с-с!

Так и начинается наш день.

Проходит около получаса, мы заканчиваем уборку. Мусор из совка высыпаю на улицу. Потом отдаю Таури совок, веник, тряпочку и ведёрко. Аргилэ уходит со всем этим.

— … Продолжаем, — говорю я, смотря на Лин, — Скажи: «Жора».

— Жог’ха!

— «Р-р-р»!

— Г'х-г'х-г'х!

— … Давай пока передохнём, у меня уже голова болит. Ещё вспомнил, что нужно бы за водой сходить.

Подхожу к пластиковой бутылке и беру её. Лёгкая, ведь внутри пусто.

— Скоро вернусь.

Лин кивает, а я направляюсь к двери, обуваюсь и выхожу.

Солнце сразу ударяет в лицо своим теплом. Величественные деревья задумчиво покачивают тяжёлыми кронами, а по небу плавно плывут облака самых причудливых форм.

Немного впереди хромает аргилэ, а я вдогонку за ним:

— Таури!

Небо синее, трава зелёная, под ногами пыльная дорожка, тёплый ветер шевелит волосы, вдалеке поют птицы.

Красота.

Аргилэ останавливается, оборачивается ко мне:

— Мне б воды набрать, — подбежав, указываю на бутылку в руке.

Таури ведь видел, что в ней я храню воду, так что должен понять.

Он кивает, рукой показывает следовать за ним, что я и делаю.

И вот он приводит меня к большой бочке в глубине деревни, к верху которой ведёт лестница, а из бока торчит краник. Таури указывает, мол: вот, набирай.

— Спасибо, — киваю я, подставляя бутылку под кран и проворачивая ручку.

И льётся вода.

Ещё несколько дней назад я бы её, наверно, прокипятил сначала, но сейчас беспокоюсь об этом куда меньше. Я ведь исправно принимаю лекарства, так что уже должно быть безопасно?

Иду назад, а Таури уходит по своим делам.

Окружающие аргилэ, конечно, косятся на меня, но без белой ламии эффект не настолько сильный.

Дохожу до дома, захожу. Анаэль проснулась.

— Анвил! — улыбаясь, приветствует она меня из корзины, уже одетая.

Улыбаюсь в ответ и я, разуваясь:

— Доброе утро.

Сняв обувь кладу её около двери. Взгляд падает на духа, который в этот момент листала книжку.

— «Доброе утро» — это тоже часть этикета? А у нас говорят: «Пригожего дня».

Киваю.

Потянувшись, сажусь на шкуру.

— Тогда и тебе «доброе утро»!

Нужно кое-что попробовать:

— Лин, можешь дать книжку?

Дух кивает, закрывает книжку и несёт ко мне.

— Анаэль, подойди-ка.

Ламия, не задавая вопросов, выпол… выпрыгивает из корзины, подходит ко мне и забирается на колени. Поднимает взгляд на меня, приоткрыв рот.

Взяв из рук духа книжку, открываю первую страницу:

— Можешь прочитать? Нужно проверить кое-что.

— Хорошо, — устремляет ламия взгляд на книжку, — «Предисловие: Книга, которую вы держите в руках, вовсе…»

— Подожди, — прерываю я, — Ничего не понятно.

— Как непонятно? Я часто для Лин читала, так что, вроде, делаю это не плохо…

— Я не про это. Язык мне не понятен.

— … Что?

— В плане, ты ведь говоришь на другом языке, когда читаешь.

— … Что?

И лицо такое, максимально ничего не понимающие.

— Видимо, твоя способность не может переводить параллельно с чтением.

— Какая способность?

… Подожди-ка…

— Анаэль… Ты ведь понимаешь, что у тебя есть способность?

— Нет, такого не может быть.

— Почему не может?

— У меня ведь нет сосуда.

— А он обязателен?

— Да. Без магии наличие способности невозможно. Так ещё и обладает ею только один маг из пяти сотен.

Смотрю на девочку-духа с длинными чёрными волосами и ярко-зелёными глазами, которая усаживается справа от меня, любопытно заглядывая в книгу:

— Но ты ведь как-то общаешься с Лин — духом?

— Так это у неё способность.

И тут приходит моя очередь удивиться:

— … Что?

Не-не, это точно не так. Богиня ведь сказала, что у Анаэль есть способность.

Белая ламия продолжает:

— Я думаю, что способность Лин – «капас». Способность, при которой ты можешь всех понимать и разговаривать с ними. Можно научиться это контролировать, но нужна помощь магов.

— Но Лин ведь не может говорить со мной?

— Я не многое знаю про эту способность. Наверно, Лин просто ненамеренно способна общаться только со мной, потому что не умеет контролировать её.

— … Анаэль… Ты абсолютно точно уверена, что у тебя нет способности?

— Да, — строго кивнув.

— Но тогда почему ты понимаешь меня?

— … Может у тебя тоже капас?

— … А может это у тебя «капас»?

— …

И тут ламия зависает: лицо озаряется догадкой, рот раскрывается в удивлении, тело вздрагивает.

Она серьёзно даже не задумывалась о возможности наличия у себя способности?

— Смотри, — говорю я Анаэль, поворачиваясь к духу, — Лин.

— Ума? — наклонив голову на бок.

— Скажи выученное тобой слово.

— Жог’ха! КоТ!

— Вот, Анаэль, видишь! У Лин другие механизмы общения. Да, она нас понимает, но ей всё же нужно учиться говорить, а не контролировать способность.

Повернувшись к удивлённой ламии, продолжаю:

— Анаэль, у тебя способность.

— Н-но ведь… магии нет…

— Нууу… — не нахожу что ответить.

И тогда вмешивается Лин:

— Уам ааматаау аужоа маму-аму амаж-жма. Амуам-уа амж к ама. (Наверно, способности зависят на наличии у тебя «протоков», по которым проходит мана. Ты говорила, мана проходит даже без твоего участия).

Опустив взгляд в пол, змейка о чём-то сильно задумывается. Лицо выражает глубокую концентрацию, словно она пытается найти ответ на очень сложный вопрос.

А через минуту улыбается.

***

Лин смотрит на свою подругу и пытается понять, не слишком ли странная у неё реакция на подобную новость? Точнее, вроде бы нормальная, но всё же есть в ней что-то странное, чего девочка-дух ещё не до конца осознаёт.

Анаэль, как заметила Лин и, наверно, уже заметил Анвил, весьма импульсивна. Поняла, что влюбилась? Сразу же признаётся в чувствах. Хочет узнать мнение о платье? Мгновенно спросит.

Была ли она такой всегда? Отнюдь. Такой она стала лет в десять-двенадцать по земному календарю.

Родители не смогли скрыть от Анаэль её «уродливую» природу. Стоило ей родиться, как вся деревня узнала. Сначала её не ненавидели, но со временем, с каждой новой бедой, сваливаемой на неё, всё изменилось.

Естественно, в такой ситуации невозможно скрыть и скорую смерть. Просто в один день кто-то сказал: «Вот бы быстрее пришло время, когда ты сдохнешь», — и ребёнок сам всё понял.

Сначала ламия не придавала этому значения, тешила себя мыслью, что она особенная, как и уверяли родители. Ей даже казалось это далёким. Однако к десяти годам Анаэль положительные образы из родительских врак рассеялись.

В одну из ночей она заплакала, прижимаясь к сердцу матери. Вопрошала у неё: «Что если я не особенная?», «Что если это всё не про меня?», «Что если они правы?»

«Я ведь умру?»

С того момента поменялось у неё мнение и о своём главном отличии: слишком белая чешуя и кожа стали казаться уже не «милой особенностью», как говорили ей родители, а ужасным уродством.

Если она и особенная, то скорее уж «особенно большая неудачница».

Наверно, именно с того времени Анаэль так изменилась. Прекрасно понимая, что, вероятнее всего, проживёт значительно меньше своих собратьев, она пытается выжать из своей жизни как можно больше смысла.

Лин всё это понимает, но едва ли способна помочь.

Но сейчас… Ощущение, будто в ламии, когда она осознала наличие способности, что обладает способностью, вдруг резко что-то щёлкнуло.

Анаэль улыбается так широко, как никогда до этого:

— Анвил… У… У-у меня способность! — придвигаясь немного ближе к возлюбленному.

Парень, явно удивлённый её резким воодушевлением, медленно кивает:

— Да, поздравляю?

— Способность! Способность — это ведь… Так круто!

— Уверен, что это так.

— Я… Я… Ухх!

Столь мощной порыв радости Лин давно от неё не испытывала.

Правда в том, что на самом же деле эта ламия просто отрицала свою способность из-за неуверенности в себе, сформировавшейся в результате долгого периода неприятий, отвержений и огорчений. Она давно перестала видеть в себе достоинства и не верит в собственные силы. Глубоко внутри Анаэль опасалась принять существование способности, боясь в очередной раз разочароваться. Бросить вызов этим мыслям, принять свою способность − для этого ей потребовался маленький толчок от кого-то ей дорого.

В следующий момент и Анвил, и Лин удивляются.

Слезы потекли по щекам ламии.

В её глазах, вечно обманутых мечтаний, ясно отразились чувства. Сгорбившись, она опустила голову, маленькими ладошками протирая щёки и глаза:

— Я… *шмыг* Не никчёмная!

Способность её вовсе не хороша. Она не сделает её магом, не продлит жизнь, не увеличит силу.

Анаэль и сама это понимает.

— Хоть что-то! *шмыг*

Её восклицания — многолетние усталость и боль, вгрызающиеся в сердце с той давней ночи.

— Н-наконец-то!

Взгляд устремляется к глазам Анвила.

Расправив руки в его сторону, всё ещё всхлипывая, она медленно движется к нему, прося обнять.

Парень, всё ещё в ступоре, подхватывает её, прижимает к груди. И вздыхает:

— Разумеется, Анаэль, ты не никчёмна. Я ведь уже говорил: ты молодец. И, я уверен, я не единственный, кто так говорил. Неужели ты пропускаешь подобные слова мимо ушей?

— Н-нет! П-прос-просто…

Ей тяжело найти правду среди множества лжи. Особенно когда ложь для кого-то является правдой.

Родители и Лин убеждали её, что она особенная и цвет её очарователен. Они не только соврали, но и умолчали, что она скоро умрёт.

Другие ламии называли никчёмным проклятым дитя. Если не полностью верно, то достаточно близко к истине.

А после появляется Анвил. И неясно, можно ли верить его тёплым словам.

Она хочет верить. Очень хочет.

И в конце концов поддаётся этим чувствам.

Поверит всему сказанному и каждому новому слову.

И будет уверена: он никогда не соврёт.

Ламия прижимается к парню сильнее.

Вот что сейчас чувствует Лин в её голосе.

В это же время в голове Анвила:

«Вот так доброе утро... Кто бы мог подумать, что утро будет таким?»