Голубые глазки удивлённо наблюдали.

— Стоять! — зарычал подбегавший к нему амбал-мясник.

Красноволосый парнишка среагировал поздно.

Кто-то из толпы поставил подножку воришке. Тот полетел лицом вниз, и к нему тут же подбежал мясник, схватив за волосы.

— Я те покажу, сука, как воровать, — процедил владелец лавки сквозь зубы.

Воришка сориентировался и бросил горсть грязи в лицо мяснику. Тот озверел: одной рукой закрыл глаза, другой ударил воришку в лицо, а потом пнул в живот. Тот упал и свернулся клубочком, закрыв разбитое лицо рукой. Он уже не пытался встать.

Мясник снова тянулся, чтобы вцепиться в его волосы, спутавшиеся от грязи.

Люди вокруг толпились, но бездействовали. Немудрено, ведь нынче вершился один из общеизвестных бесчеловечных законов: «Вор должен быть наказан».

— Стража! Помогите! Убивают! — резко завопил подбегавший мальчик с авоськами, да завопил таким голосом, что у всех людей неподалёку уши заложило.

Поднимавшего воришку мясника оттащил из ниоткуда возникший стражник — такой же верзила с хмурой, отъетой мордой. Когда мясник развернулся, чтобы уже было возбушевать, дух его от увиденного поник.

— О-он колбасу стащил, не меня хватать надо! — с неподдельно детской обидой воскликнул мясник. — Встряхни его, он вор!

Стражник подошёл к мальчику с авоськами, за которым прятался красноволосый парнишка. И как только он умудрился оказаться прямо у него за спиной?! В такой суматохе, вроде только же было... Поднимался себе, отряхивался...

— Опять ты... — стражник скривил лицо. — Выворачивайся.

Голубые глаза смотрели то на мясника, то на красноволосого парнишку. Второй медленно раскрывал карманы и демонстрировал во всеоглядку. Ничего.

— Мразь такая, да я убью тебя...

Только мясник сделал шаг в сторону детей, как тут же получил отрезвляющую пощёчину от стражника. Он смотрел изумлённо — так, будто сам в жизни по морде не получал.

— Ты чё себе позволя...

Стражник схватил его за шею, наклонив на ладонь ниже, и прильнул к его уху.

— Если твои сокамерники, такие же голодранцы, узнают чё ты тут делал, то они тебя с говном сожрут. А они узнают. Уймись, по-хорошему говорю.

Со смесью удивления и злобы мясник отошёл и снова обратил взгляд на красноволосого воришку:

— Только на глаза мне попадись, — шипел он, — хоть раз...

— Иди нахер, — огрызался тот срывающимся голосом.

Мясник удалился, толпа начала рассасываться.

Стражник наклонился к воришке:

— В следующий раз, когда ты попадёшься, тебе отрубят руку.

Насупившийся воришка раздражённо кивнул и собирался было развернуться, но стражник его поймал.

— Я тебя предупредил.

Воришка вырвался из захвата и начал уходить. Мальчик с авоськами, всё ещё пребывая в постшоковом состоянии, рефлекторно последовал за ним.

Теперь он разглядел его хорошенько. Чуть ростом пониже, но, кажется, сверстник.

Тот через пару метров оглянулся. Ещё раз оглянулся. Остановился.

Рывком сунул руку в одну из авосек и выудил оттуда... Ветчину!

Голубые глаза округлились.

— Чё? Пасибо, выручил, гуляй, — снова развернулся и пошёл дальше.

Мальчик с авоськами не отставал.

— Ты её украл! — шёпотом мальчик возмущался, особенно осторожно озвучив последнее слово. — И мне подкинул!

Красноволосый воришка развернулся и толкнул в плечо мальчика.

— И? Наябедничать хочешь? — жутко оскалился.

Снова толкнул.

— Иди, жалуйся, тогда нам обоим конец. Ну?!

Красноволосый развернулся, не дожидаясь ответа, и пошёл дальше. Однако, его спутник всё также не отставал.

— Как ты за...

— Так нельзя! — горячечно воскликнул мальчик.

Воришка остановился, развернулся, посмотрел прямо в глаза мальчику. Сделалось жутко. Что-то было в его лице... Волчье, очень злое.

— А чё мне делать, а? Крыс жрать? Землю? Может, ты мне пожрать дашь? — с желчной иронией вопросил он.

— Дам! Только не кради больше никогда! Обещаешь?

Красные глаза удивлённо раскрылись. Теперь мальчику с авоськами было видно отчётливо — его бровь и щека были разбиты. Сочащаяся кровь медленно стекала по виску и к подбородку. Видок у него был хоть и жутковатый из-за выражения физиономии, но больше всего мальчик с авоськами чувствовал... Жалость.

— У меня дома есть перевязь. Давай я тебе помо...

— Ты… Того?

Теперь воришка спрашивал это без язвительной интонации, без агрессии. В голосе его звучала озадаченность, даже изумление. Он крутил пальцем у виска, что выглядело, будто он завивает невидимую кудрю.

Почему-то, именно от этой интонации, именно от этого вопроса мальчику с авоськой стало очень обидно. Почему-то именно сейчас холод начал резать глаза особенно сильно.

Наверное, дело просто было не в холоде.

Мальчик с авоськами развернулся сам и зашагал в сторону дома. Казалось, будто все печали, что были и прошли, вроде бы, навалились разом на маленькое уязвимое сердце. Последней каплей в море горечи стало отношение красноволосого воришки. Ну уж нет!

Когда буря в сердце мальчика чуть подутихла, услышал он и шаги, и слова:

— Да стой ты...

Мальчик остановился. Удивлению его не было предела.

Рожица волчонка-воришки стала совсем виноватой, и видно это было даже в темноте позднего вечера. Мальчик хотел было уже изойтись праведным гневом, обязательно плавно перетёкшим бы в слёзы, но воришка вновь заговорил.

— Пошли, ну... К тебе...

Детские чувства — очень тонкая вещь. И непостоянная. Посему, мгновением позже, гнев и обида мальчика с авоськами уже сменились изумлением и лёгкой радостью.

***

Посыпал снег. Крохотные частички-снежинки исчезали в темноте и вновь возникали. Лёгкое белое полотнишко тихо похрустывало под шагами четырёх ног.

Первым заговорил, как ни странно, воришка.

— У тебя тоже родителей нет?

— Как ты узнал? — озадачился мальчик.

— Одет по-богатому, но в одежде заплатины вон, — тыкнул он пальцем в ту, что сделала служанка Терефла, — да и не ходите вы по рынку обычно. Ещё и без родителей.

Мальчик с авоськами удивился.

Он никогда не общался с детьми из бедных семей, оттого представлял их себе... Совсем другими. В детское понимание до сих пор не укладывался тот факт, что у ребёнка из мира, с которым он не пересекался прежде, также может быть эдакая "интеллектуальная начинка". Эта самая мысль, в силу возраста, была бесформенной, и выражалась лишь в удивлении, вроде: «Ого!».

Войдя в дом, мальчик поставил авоськи у входа. Вытащил дров и направился в зал.

— Проходи, чувствуй себя как дома! — доносился мелодичный детский голос.

Красные глаза внимательно изучали обстановку.

Видели они убранство уже знакомое. Но знакомое образами: бываючи то на подработках в таких домах, то из другого профессионального интереса, когда приходилось красться в тенях и не издавать лишних звуков...

Но было в окружающем и другое, что не осталось без внимания красных глаз.

Обветшание.

Уличная грязь в прихожке, слои пыли, мутная вода в бочке, тонкое, едва различимое завывание струек холодного ветра, просочившихся через трещины в наличниках... То было ясно — дом будто застыл во времени, внезапно оставленный теми, кто о нём мог бы позаботиться.

Служанка, некогда приходившая проведать брошенного ребёнка, оставила это дело. Не в силах более ухаживать за увядшим садом и брошенным на произвол судьбы единственным цветком.

Была бы она озадачена, увидь, что цветочек продолжал расти, бороться за существование. За существование своего сада. Возможно, сделалось бы ей на сердце ещё более горестно, стыдно.

Но она уже этого не увидит.

...

Красноволосый воришка вошёл в зал.

Второй ребёнок хлопотал над огнём. Услышав звуки шагов, он схватил перевязь, лежавшую рядом, и подскочил. Обмочив лоскут в воде из бочки, он поднёс его к лицу воришки.

— Не трогай меня! — воскликнул воришка, махнув рукой.

Перевязь упала, воришка сам её подобрал, пока мальчик озадаченно смотрел.

— Я сам.

Красные глаза прищурились от боли. Зыркнули на ребёнка у камина.

«Он никогда не воровал?»

Мало-помалу, жажда жизни и выброшенный адреналин в кровь отступали. Теперь всё лицо чувствовалось как одна сплошная гематома. Дыхание воришки стало судорожным, неровным.

— Ты хочешь кушать? — громко воскликнул мальчик у камина.

Обернувшись, он поник.