Сумерки окрасили небо в оттенки сиреневого и золота, когда Алиса стояла на мосту у старого парка. Её пальцы дрожали — не от холода, а от того, как много хотелось сказать. Она вытерла глаза, но слёзы снова возвращались.

Ясу подошёл молча. Не пытался прерывать — только встал рядом, чуть касаясь плечом.

— Я устала, — прошептала она. — От взглядов, от слов за спиной… От того, что каждый считает, что знает меня лучше, чем я сама.

Он молчал, и в этой тишине она разрыдалась по-настоящему. Сдержанно, срываясь на хрипы, пряча лицо в его куртке. Ясу не отстранялся. Он только медленно обнял её — бережно, будто она могла разбиться.

— Алиса, — наконец произнёс он, — мне всё равно, что они думают. Я здесь не ради них. Я здесь ради тебя.

— Но я боюсь… боюсь, что однажды тебе будет стыдно за то, что ты со мной, — призналась она.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза.

— Мне стыдно только за то, что я раньше не сказал тебе: ты — самое настоящее, что есть в моей жизни.

Она прижалась к нему, крепко, как будто искала в этом объятии ответ. Он не нужен был — он уже был рядом.