Когда Хираги был ещё ребёнком, в его доме не было тишины. Только музыка.

Но это была не та музыка, что дарит свободу или спасает душу. Его отец — прославленный гитарист и преподаватель — верил, что чувства лишь мешают чистому звуку. В их доме играли гаммы, этюды, виртуозные пассажи. Но никогда — простые мелодии. Никогда — что-то личное.

— Легче простить грязную технику, чем искреннюю слабость, — говорил отец, когда Хираги, едва достигнув девяти лет, заплакал, играя на публике, потому что вспомнил мамино лицо. — Зрителю не нужна твоя боль. Ему нужна точность.

С тех пор Хираги начал строить стены. Он учился. Играл. Выступал. Побеждал. Но где-то внутри что-то засохло. Он боялся любых звуков, не вписанных в партитуру. Боялся сбоев. Боялся… себя.

И когда он услышал Алису на сцене, этот звук — не идеальный, но живой — ударил по тем самым стенам, которые он строил годами.

Он стоял за школой, в одиночестве, и прижимал пальцы к струнам, пытаясь сыграть хоть что-то без шаблона. Но пальцы не слушались.

И вдруг:

— Хочешь, я покажу? — Алиса стояла в паре шагов от него. Она не смеялась. Она не жалела. Просто… была.

Он посмотрел на неё растерянно. Он, Хираги — победитель, гений, признанный. А она… девочка с обычной гитарой. Но в эту секунду он понял: она — свободна. А он — всё ещё заключён в собственных нотах.

Он протянул ей гитару. Впервые — не как инструмент. А как шанс.

После выступления всё будто замедлилось. Школа снова стала школой. Люди снова заговорили о контрольных и домашних заданиях. Но Алиса уже не была прежней.

И Ясу — тоже.

Они гуляли вдоль старых школьных корпусов, где никто не мешал. Он нёс гитару, она — тетрадь.

— Ты справилась, — сказал он.

— Я… просто перестала бежать. И вдруг стало тихо.

— Иногда музыка начинается именно там — где заканчивается бег.

Они сели на скамейку. Долго молчали. Алиса смотрела на его пальцы — тонкие, уверенные, с лёгкими мозолями от струн. Он играл так, как чувствовал. Как дышал.

— Я думала… — она тихо улыбнулась, — что если показать кому-то свою душу, он убежит. А ты…

Он не дал ей закончить. Просто осторожно, медленно коснулся её ладони.

— Я останусь. Пока ты хочешь звучать — я рядом.

Вечер накрыл их лёгкой прохладой, и струны в чехле будто затаили дыхание, ожидая, когда снова прозвучат — в унисон.