Алиса никогда не думала, что тишина может звучать громче, чем музыка. Но когда Хираги впервые вошёл в класс, всё будто замерло. Его шаги были уверенными, как метроном, лицо — безмятежным, как глянец на обложке музыкального журнала. Он не нуждался в представлении. Некоторые ученики узнали его сразу. Остальные почувствовали — он из «другого мира».

На первой перемене он открыл футляр. Гитара — чёрная, с перламутровой инкрустацией, — лежала в его руках как продолжение тела. Он сыграл несколько аккордов, и по коридору прокатилась волна внимания. И не просто потому, что играл чисто — он играл громко. Сильно. Блестяще. Но в этом блеске не было дыхания.

Алиса почувствовала, как её ладони вспотели.

— Ты и правда собираешься выступать? — спросил Хираги позже, подходя к ней в холле. Его голос был вежливым, почти ласковым, но с пряной ноткой снисходительности. — Не пойми неправильно, я всегда за то, чтобы люди проявляли себя. Даже если это… любительский подход.

Алиса хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как несыгранная нота.

— Она не просто любитель, — вдруг рядом появился Ясу. В его взгляде не было агрессии, только спокойствие и лёгкое, почти невидимое напряжение. — Она слышит то, чего ты — возможно — давно не слышал.

Хираги на секунду замер, будто фраза задела его. Затем усмехнулся и отошёл, напевая что-то на английском. Его мелодия была технична, но не трогала душу. Как аудиофайл с выставки — качественный, но без крови.

На репетиции после уроков Алиса впервые дрожала не от страха, а от злости. Она чувствовала, как чужое мнение снова пытается задушить её голос. Она сидела за кулисами актового зала с Ясу и Лерой, перелистывая тетрадь со своими строчками. Всё, что казалось таким живым утром, теперь будто тускнело.

— Он играет… идеально. А я?.. — прошептала она, больше себе, чем им.

— Он играет, — ответил Ясу спокойно, — а ты звучишь. Это разные вещи.

— Но разве люди это услышат?

— Если ты будешь говорить им правду, а не то, что они хотят услышать — услышат. И, быть может, впервые за долгое время.

Перед уходом Алиса заметила, как Хираги разговаривал с учителем музыки. Тот сиял: он давно мечтал о «талантливом» ученике. В руках у Хираги была распечатка — партитура из сложнейшего произведения. Он собирался сыграть её на вечере.

Но то, чего не знал никто — Алиса слышала, как Хираги нажимал на струны с яростью. Не с любовью. Его пальцы не гладили дерево, они вдавливали его. Словно он сражался не с нотами — а с кем-то, кого хотел заглушить.

Ночью она не могла заснуть.

В её голове звучали разные версии одной и той же мелодии. Она вспоминала, как впервые держала гитару. Как Ясу учил её не аккордам, а тишине между ними. Как они сидели под вишней. Как каждый звук, пусть даже неровный, был настоящим.

И вот теперь — перед ней сцена. Публика. Соперник. И страх, который можно либо проглотить, либо спеть.

Она взяла ручку. Открыла тетрадь.

И написала:

«Я не знаю, будет ли мой голос громче.

Но я знаю: он — мой.

И если он дрогнет, значит, я живая.

Если сломается — я склею.

Но я не замолчу.»