Я Мефисто. Чëкнутое имя, знаю. Что ж поделать, когда твоя матушка культистка? Ну что сказать? Я попал в очень сложную ситуацию. Давайте по-порядку.

...

Весеннее солнце, щедрое и беззаботное, играло на черных волосах Мефисто, собранных в аккуратный корейский хвост. Каждый луч, пробиваясь сквозь листву деревьев, заставлял их переливаться, словно вороново крыло, тронутое инеем. Высокий, стройный, он шел в очередной университет, облаченный в безупречно белый комплект: свободная мастерка, широкие брюки и такие же кеды. Для двадцатишестилетнего юноши это было уже двадцатое образование. Невероятно, но факт.

Прохожие мелькали мимо, словно тени, поглощенные своими делами, спешащие куда-то, где их ждала жизнь. Но Мефисто не спешил. Ему было скучно. Мир казался ему предсказуемым, лишенным интриги. Даже его лучший друг, Дима, сейчас, вероятно, набирал очередное сообщение о своей новой пассии. Мефисто знал эту даму. Знал ее, как свои пять пальцев, видел ее фальшивую улыбку и слышал ее льстивые слова. Но Дима, как всегда, не слушал. "Ты просто предвзят, Меф," – твердил он, не желая видеть очевидного.

Телефон в кармане завибрировал, нарушая тишину его мыслей. "Ало?" – голос Мефисто был ровным, лишенным всяких эмоций.

"Дима, мне чисто сердечно – плевать," – прервал он друга, не дожидаясь продолжения спора. – "Хочешь водиться с ней? Пожалуйста. Я тебя предупредил."

Он сбросил вызов, почувствовав легкое раздражение. Взгляд его сапфировых глаз, обычно задумчивых и холодных, теперь был направлен на безоблачное небо.. Он мимолётно вспомнил о прошлом, уютной деревне и ласковой бабушке... Встряхнув головой, он ускорил шаг, направляясь к своему очередному месту учебы.

Подземный переход встретил его гулом оживленного шоссе. Шаг за шагом, он спускался под землю, погружаясь в прохладную полутьму. Но едва он оказался под самой оживленной частью дороги, раздался треск. Негромкий сначала, но быстро нарастающий, он заставил окружающих вздрогнуть. Люди замерли, прислушиваясь. И тут же, словно по команде, переход начал трескаться. Стены покрылись паутиной трещин, потолок задрожал. Паника охватила людей. Они ломанулись в разные стороны, пытаясь выбраться на поверхность.

Мефисто тоже рванулся к выходу, но его взгляд зацепился за маленькую фигурку, упавшую на пол. Девочка лет шести, с растрепанными светлыми волосами, испуганно смотрела на рушащийся потолок. Он видел, как с другой стороны перехода толпа "подхватила" женщину, которая, что-то крича, пыталась бежать к ним.

Не раздумывая, Мефисто подбежал к девочке и подхватил ее на руки. Ее маленькое тело казалось невесомым. Он обернулся, чтобы бежать к ближайшему выходу, но огромная бетонная глыба, сорвавшаяся с потолка, преградила ему путь. Путь к спасению был отрезан.

"Спасти. Спасти ребенка," – эта мысль пульсировала в его голове, заглушая страх и шум обрушения. Он бросился в другую сторону, туда, где виднелась лестница. Вес девочки, вцепившейся в его толстовку, казался ему ничтожным. Он бежал, словно не замечая опасности, словно время замедлило свой ход.

Он подбежал к лестнице и, с трудом удерживая ребенка, передал ее на руки женщине, которая уже стояла на первой ступеньке. Женщина, дрожа, крепко обняла девочку. Как только они начали подниматься, посыпались новые глыбы бетона.

Мефисто, оставшись позади, всеми силами пытался успеть выбраться. Он видел, как свет пробивается сквозь пролом в потолке, как люди выбегают на улицу. Но он не успел. Последнее, что он увидел, перед тем как провалиться в небытие, было лицо плачущего ребенка, который, вырвавшись из рук матери, тянул к нему свою маленькую ручку. В его глазах отражался страх, но и что-то еще… что-то, что Мефисто не успел понять. И в этот момент, мир вокруг него погас.

10:06

Рефенс Мефисто Викторович скончался от тяжëлых травм нанесëнных в результате обвала подземного перехода.

...

Темнота. Он привык к ней. Не той, что окутывает спящую комнату, а к той, что приходит внезапно, без предупреждения, когда мир вокруг рушится, а ты остаешься один на один с неизбежностью. Мефисто приоткрыл глаза, и яркий свет, пробивающийся сквозь ресницы, заставил его зажмуриться. Это было не похоже на привычный свет из окна его студенческой комнаты. Этот свет был мягким, обволакивающим, словно солнечные лучи, просеянные сквозь шелк.

В воздухе витал густой, сладкий аромат. Цветочный. Нежный, но настойчивый, он проникал в самые легкие, наполняя их покоем. Мефисто попытался вдохнуть глубже, ощущая, как легкие наполняются этим дивным благоуханием. Рай? Мог ли он попасть в Рай?

Мысль мелькнула, и Мефисто усмехнулся, хотя губы его не шевельнулись. Он, Мефисто, студент-зожник, который считал, что вера – это максимум «Боже, лишь бы не опоздать на автобус!», в Раю? Это было бы слишком иронично. Его последним воспоминанием был грохот обрушившегося бетона, крики, паника, и он, толкающий маленькую девочку к матери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он успел. А вот сам…

"Отец! Малыш проснулся!" – Радостный, звонкий голос прорезал тишину, заставив Мефисто вздрогнуть. Голос принадлежал подростку. Он поднял веки, и перед ним предстала картина, которая могла бы сойти за ожившую иллюстрацию из сказки. Подросток лет четырнадцати, с копной ярко-красных волос, ниспадающих чуть ниже плеч, склонился над ним. Его сапфировые глаза сияли неподдельным восторгом, обращенным к нему, к этому крошечному существу.

"Гериот, не пугай брата," – раздался низкий, бархатистый голос, принадлежавший, очевидно, более взрослому человеку. Подросток, Гериот, обиженно надул губы, но отступил.

К кроватке подошел другой парень. Его черные волосы были коротко острижены, а густая челка падала так, что скрывала один глаз. Открытый глаз, изумрудного оттенка, смотрел на Мефисто с не меньшим интересом, чем у его рыжеволосого брата.

"Карлос, Гериот. Начнёте повторную драку – оба будете проходить тренировки смирения," – грозный тон заставил двух подростков мгновенно выпрямиться. Теперь Мефисто смог рассмотреть и того, кто говорил. Мужчина с черными волосами, которые, казалось, были живыми, стекая по изысканной одежде, и сапфировыми глазами, сидел в глубоком, темно-красном кресле. В его руке была чашка, и, судя по тому, как усилился цветочный аромат, он пил чай.

"Ему ещё и двух дней нет, а вы уже начали. Лучше придумали бы ему имя. Не то это сделаю я, и обещание, что вы дадите имя брату, будет лишено всякого веса."

Мефисто был шокирован. Имя? Брат? Что вообще происходит?! Неужели он и правда в аду? Но ад не пахнет цветами, и в аду вряд ли пьют цветочный чай. И уж точно в аду не заботятся о том, чтобы дать новорожденному имя. Он попытался пошевелить руками, но они были слишком слабыми, непослушными. Он чувствовал себя беспомощным, запертым в этом крошечном теле, с сознанием, полным воспоминаний о прошлой жизни. Воспоминаний о лекциях, пробежках по утрам, друзьях, планах на будущее… и внезапно оборвавшейся жизни.

"Хорошо, Отец," – в унисон ответили братья. Они недовольно переглянулись, словно их заставили сделать что-то против воли, и отвернулись друг от друга. По внешнему виду они казались почти взрослыми, но их поведение выдавало ребячество. Если бы Мефисто был во взрослом теле, он бы раз пять пробил свой лоб ладонью. Эта ситуация была настолько абсурдной, что он не знал, смеяться или плакать. Он, Мефисто, студент-зожник, переродился младенцем в семье… кого? Демонов? Эльфов? Аристократов? И что теперь делать? Как жить дальше с воспоминаниями о прошлой жизни, запертым в теле новорожденного? Как объяснить, что он, по сути, старше этих двух громких мальчишек?

Гериот, не выдержав напряжения, снова склонился над кроваткой. Его сапфировые глаза, полные любопытства, изучали крошечное личико Мефисто.

"Он такой маленький," – прошептал он, словно боясь нарушить тишину. – Как думаешь, Карлос, он будет любить играть с нами?

Карлос, все еще дуясь, буркнул в ответ:

"Откуда мне знать? Он же еще даже говорить не умеет."

"Но он же наш брат!" – возмутился Гериот. – "Мы должны с ним играть!"

"Сначала нужно придумать ему имя," – вмешался мужчина, отпивая глоток чая. – "Иначе он так и останется "малышом"."

Гериот и Карлос снова переглянулись, на этот раз с задумчивым видом. Задача придумать имя для их новорожденного брата оказалась куда сложнее, чем они ожидали. В воздухе повисло напряжение, смешанное с легким недоумением. Мефисто, лежащий в колыбели, наблюдал за ними, чувствуя себя одновременно беспомощным и заинтригованным. Он не знал, что его ждет в этой новой жизни, но одно он знал точно: скучно не будет.

"Как на счет… Мелигат? Как основателя императорского рода?" – предложил Гериот, его голос звучал неуверенно, словно он сам не был до конца убежден в своем выборе.

Карлос же в ответ недовольно фыркнул, его губы скривились в гримасе отвращения. «Мелигат? Серьезно, Гериот? Это имя звучит как… как старая пыль. Никакой мощи, никакой славы».

Наш юный герой, Мефисто, задумался. Если это имя для него, то… Нет. Нет, нет. Его такое имя не устраивало. Он помнил свою прошлую жизнь, свою молодость, свои стремления. Имя «Мефисто» из прошлой жизни вызывало у него лишь неприятные ассоциации, а уж такое, как Мелигат, и подавно. Как протест, его детское тело отреагировало невнятным мычанием, которое привлекло внимание всех присутствующих.

"Смотри, даже наш юный брат не согласен", – с торжеством заявил Карлос, обращаясь к Гериоту. – "Лучше назвать его Фереот. Носить имя героя, покорившего Аурумора, будет более целесообразно и почётно." – Он самодовольно посмотрел на Гериота, ожидая его реакции.

Мефисто лишь подумал, что начался его персональный ад. Фереот… Это имя звучало куда лучше, но все равно не вызывало у него никакого энтузиазма. Он, студент, придерживающийся здорового образа жизни, с его воспоминаниями о пробежках по утрам и сбалансированном питании, не хотел быть названным в честь какого-то там героя. Он хотел быть собой, а не носить на себе груз чужой славы. Детское тело вот-вот разразилось бы плачем, но отец, заметив накаляющуюся атмосферу, решил, что лучше не доводить этих двоих до настоящего сражения, и взял инициативу на себя.

"Довольно!" – Голос отца, словно удар грома, расколол напряженную тишину комнаты. – "Раз вы не способны прийти к согласию, имя выберу я сам!"

Он резко поднялся с кресла, обитого бордовым бархатом, и направился к резной колыбели, стоявшей в углу. Тяжелые шаги отдавались эхом в просторном помещении, увешанном гобеленами с изображением сцен охоты. Отец склонился над колыбелью, внимательно рассматривая младшего сына. Ребенок, казалось, не обращал внимания на шум и споры, его лицо выражало умиротворение, несвойственное младенцам.

"Спокоен… как удав," – пробормотал отец, словно пробуя слова на вкус. – "Тебя будут звать… Азазель."

Наклонившись еще ниже, он бережно взял сына на руки. Впервые за долгое время в его глазах промелькнула искра нежности, тут же, впрочем, погашенная привычной маской властности. С младенцем на руках он направился к выходу из комнаты.

"А вы двое…" – Отец остановился, обернувшись к старшим сыновьям. Взгляд его был полон разочарования и гнева. – Отправляетесь на тренировку смирения. И не возвращайтесь, пока не успокоитесь и не научитесь контролировать свои… амбиции.

С этими словами герцог развернулся и вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь. Эхо удара прокатилось по коридорам, подчеркивая его недовольство.

Он шел через роскошный сад, раскинувшийся за стенами поместья, направляясь к покоям своей третьей жены. Воздух был напоен густым ароматом цветущих архидей, лилий и кустов роз. Но среди привычных растений взгляд Азазеля, все еще осмысливающего произошедшее, зацепился за нечто совершенно новое. Незнакомые цветы, с лепестками, переливающимися всеми цветами радуги, и стеблями, увитыми светящимися нитями, не встречались ни в одном учебнике, будь то история, ботаника, микробиология или что-либо еще. Это были совершенно новые, невиданные ранее растения. Аз, как завороженный, созерцал таинственные цветы, их неземную красоту, но вскоре они остались позади, когда герцог покинул сад.

Проходя через роскошные залы, украшенные картинами старых мастеров и сверкающими люстрами, Азазель окончательно осознал масштаб происходящего. Это не просто аристократическая семья, а как минимум маркизат или графство, если не герцогство. Власть и богатство здесь чувствовались в каждой детали, в каждом предмете интерьера.

Смотря на своего новоиспеченного отца, парень подмечал, что мужчина старался нести ребенка аккуратно, словно боясь причинить ему вред. Будто он впервые держит на руках младенца, хотя у него уже трое сыновей.

"Знаешь…" – Обратился герцог к маленькому сыну, его голос звучал непривычно мягко.

Это несказанно удивило ребенка. Маленькие кулачки сжались, а сапфировые глаза уставились на отца, пытаясь понять смысл его слов.

"Ты ведь единственный из моих сыновей, кого я держал на руках… Порой бремя, которое лежит на плечах герцога, сказывается и на его семье." – Герцог будто решил излить душу, думая, что ребенок ничего не вспомнит из этого короткого монолога. В его голосе звучала усталость и горечь. – "Это произошло с твоими братьями. Поэтому они не так похожи на простых детей… Они слишком рано узнали о долге, о власти, о необходимости быть сильными. Надеюсь, что хотя бы тебя мы вырастим самым обычным ребенком."

Герцог посмотрел на Азазеля и нежно потрепал его по голове. Сам же Аз лихорадочно анализировал слова отца и события, которые произошли с ним.

«Так… По порядку. Я переродился. Это я уже понял. Но… Он хочет вырастить меня простым ребенком? Аристократ не желает сына, что превзойдет всех и возвысит славу рода, а наоборот, хочет сына, что будет как простой ребенок… Это так странно… В прошлой жизни я гнался за призрачным желанием знаний, стремился постичь все тайны мира, но теперь… Теперь я здесь, в этом теле младенца, и мой отец, могущественный герцог, желает мне совершенно иного. Он хочет, чтобы я был обычным.»

«Обычным…» – слово эхом отдавалось в его сознании. – «Но что значит быть обычным? Для него, для герцога, это значит не быть обремененным властью, не знать тяжести ответственности, не быть вынужденным идти по пути, предначертанному рождением. Это значит иметь возможность просто радоваться жизни, быть любимым, быть… ребенком. Да. В этот раз я буду простым, обычным. Самым обычным ребенком, который будет радовать всех своим присутствием!»

В его маленькой головке, несмотря на младенческий возраст, зарождалось новое понимание жизни. Он больше не стремился к знаниям ради знаний, не жаждал власти или славы. Теперь его целью было другое – стать тем самым «обычным ребенком», которого желал его отец. Это было не слабостью, а новым, осознанным выбором. Он чувствовал, как в нем зарождается нечто новое, нечто более глубокое и искреннее, чем прежняя жажда познания. Это было желание быть счастливым, быть любимым, быть просто собой. И эта мысль наполняла его странным, но приятным спокойствием. Он посмотрел на отца, и в его сапфировых глазах, казалось, отразилось новое понимание, новая надежда.

"Азазель."

Голос отца, глубокий и властный, вырвал Азазеля из вихря мыслей. Он поднял взгляд, встречаясь с суровым, но в то же время полным нежности взглядом Геральда Леторги Ла Витте, Великого Герцога Севера.

"Запомни моё лицо," – произнес мужчина, его голос звучал как раскаты грома, но в нем проскальзывала едва уловимая дрожь. – "Я – Геральд Леторги Ла Витте, твой отец."

Герцог открыл дверь, и его фигура, облаченная в темные, богато украшенные одежды, заполнила проем. Он вошел в покои, которые поразили Азазеля своей простотой и одновременно изысканностью. Комната была просторной и залитой мягким, рассеянным светом, проникающим сквозь высокие окна. Мебели было немного, словно сама хозяйка комнаты предпочитала минимализм, избегая излишней пышности. Однако эта кажущаяся пустота была с лихвой компенсирована буйством зелени.

Повсюду, словно живые скульптуры, располагались растения: пышные папоротники с резными листьями, изящные лианы, обвивающие колонны, и экзотические цветы, чьи лепестки переливались всеми оттенками изумруда и малахита. Воздух был наполнен тонким, едва уловимым ароматом влажной земли и свежей листвы, создавая ощущение пребывания в уединенной лесной чаще.

В центре комнаты, словно алтарь, возвышалась кровать. Ее простыни, одеяла и подушки были выполнены в разнообразных оттенках зеленого – от нежного салатового до глубокого изумрудного. Это зрелище вызывало ассоциации с поляной, залитой солнечным светом, где среди мягкой травы раскинулось ложе для самой настоящей лесной нимфы.

На этой ложе, словно воплощение самой природы, сидела женщина в струящемся голубом платье. Ее спину и грудь украшали пышные пряди волос цвета расплавленного золота, ниспадающие подобно сияющей реке. Она была подобна фее, присевшей отдохнуть на лесной поляне, ее красота была настолько естественной и завораживающей, что казалось, будто она сама является частью этого зеленого мира.

Хозяйка опочивальни, услышав легкий скрип двери, медленно повернула голову. На ее лице сияла улыбка, такая же яркая и теплая, как солнечный луч, пробивающийся сквозь листву. Ее янтарные глаза, полные безграничной любви, нежно смотрели то на любимого мужчину, то на маленького сына, лежащего у него на руках.

"Фиола," – голос герцога был на грани срыва, он пытался сохранить внешнее спокойствие, но его глаза, сияющие неподдельной радостью, выдавали его с головой. – "Приветствуй нашего сына."

Женщина звонко, мелодично засмеялась. Ей были прекрасно понятны чувства этого сильного, властного мужчины, который в отношениях с ней и сыном становился таким трогательным и неуклюжим.

"Геральд, мой дорогой," – Фиола подошла к мужу, ее движения были плавными и грациозными, как танец. Она осторожно взяла ребенка на руки, прижимая его к себе. Мимолетно, ее пальцы коснулись длинных темных волос малыша, что заставило герцога едва заметно покраснеть. Столь нежный и любящий по отношению к своей семье, и столь холодный и неприступный с остальным миром… Типичная история для правителя, но такая желанная для нее.

Ее лицо озарила еще более яркая, лучезарная улыбка.

"Какое имя вы ему дали?" – спросила герцогиня, ее взгляд был прикован к лицу сына, словно она видела в нем отражение всего своего счастья. Она, как завороженная, смотрела в сапфировые глаза малыша, унаследованные от отца, в которых отражался весь мир.

"Азазель," – прошептал герцог, его губы едва шевелились, словно он боялся нарушить эту хрупкую, сказочную картину. В его глазах это было воплощением самой волшебной сказки: прекрасная фея, его любимая Фиола, и на ее руках мирно покоится нежный, милый малыш, которого она будет оберегать без тени сомнения или задней мысли.

"Азазель…" – повторила герцогиня, ее голос звучал как тихий ручеек, журчащий среди камней. Затем ее улыбка стала еще шире, освещая комнату мягким светом. – "Ему оно очень идет. Такой спокойный и тихий, подобно пустыне под палящим солнцем, где лишь ветер нарушает безмолвие."

Мефисто, теперь уже Азазель, с нежностью любовался своими родителями. В его сознании, подобно вспышкам молнии, промелькнули воспоминания из прошлой жизни. Картины мрачных молитв, искаженные образы икон, жуткие ритуалы поклонения и гнетущее давление. Но… сейчас те люди, те кошмары, остались далеко позади. Они не здесь. Здесь только они – его любящие родители. Они не отдадут его в секту, как в прошлой жизни, они всегда будут рядом, оберегая его. Разве это не истинное счастье? Он может не быть лучшим во всем, он может быть тем, кем желает, а не тем чудовищем, которого хотела видеть его прошлая мать… Из его детских глаз хлынули слезы, но вместо сдержанной улыбки, его маленькое тело сотрясалось от заливистого, счастливого детского смеха.

...

Вечер окутал просторную спальню мягким, приглушенным светом. У изголовья кроватки, украшенной резными деревянными ангелами, собралась вся семья. Воздух был наполнен тихим шелестом ткани и едва уловимым ароматом лаванды, исходящим от подушек. Карлос и Гериот, братья Азазеля, заняли два массивных кресла, обитых бархатом глубокого изумрудного цвета, их силуэты четко вырисовывались на фоне тяжелых портьер, скрывающих окна от посторонних глаз. Рядом с ними, словно два столпа спокойствия, расположились родители – герцогиня Фиола и герцог Геральд. Фиола, чьи пальцы нежно касались старинной, переплетенной в кожу книги легенд, готовилась погрузить присутствующих в мир древних сказаний. Ее взгляд, полный материнской заботы, был устремлен на спящего Азазеля, чье личико освещалось мягким светом ночника. Герцог Геральд, облаченный в домашний халат из темного шелка, удобно устроился рядом с супругой, его рука покоилась на ее плече, выражая немую поддержку и умиротворение. В комнате царила атмосфера нежности и ожидания.

"Сегодня," – начала Фиола, ее голос звучал мягко, но уверенно, – "я прочту вам легенду о Сумрачном короле, который отдал душу за спасение близкого человека." – Она открыла книгу, ее страницы были пожелтевшими от времени, и начала читать, увлекая слушателей в мир магии и самопожертвования…

...

«В давние времена, когда мир еще помнил отголоски древних битв и шепот забытых богов, правил великий король. Звали его Лунарус Ла Витте, последний из славного рода, чье имя было высечено на скрижалях истории. Он был правителем без слабости, подобным несокрушимой скале, о которую разбивались волны любых невзгод. Его сила проявлялась в трех могучих аспектах: он был Великим Мастером Меча, чье лезвие могло одним взмахом срубить вершину горы, подобно тому, как ветер срезает колос; он был Архимагом, чья воля подчиняла себе все пять стихий, от бушующего пламени до безмолвного камня; и, наконец, он был великим и мудрым правителем, чьи решения направляли судьбы королевств.

Однако, даже бессмертные, чья жизнь течет веками, имеют свой предел. Однажды, проезжая по землям, недавно присоединенным к его владениям, король услышал звук, который редко нарушал тишину его завоеваний – плач младенца. Этот звук, тонкий и пронзительный, словно игла, пронзил броню его равнодушия. Король приказал немедленно принести ему дитя, и его верные слуги, привыкшие к безоговорочному повиновению, исполнили приказ.

Рыцарь, облаченный в сияющие доспехи, отправился в разрушенный дом, где, по слухам, раздавался плач. Внутри, среди обломков и пепла, он обнаружил новорожденного, лежащего на хладном, безжизненном теле матери. Ее руки, окоченевшие от смерти, все еще обнимали дитя, словно пытаясь защитить его от мира, который уже отнял у нее саму жизнь. Рыцарь, с глубоким уважением, склонился перед этой жертвой. Он осторожно, почти благоговейно, расцепил руки покойной, взял младенца и, поклонившись матери, отдал дань уважения ее самоотверженности. Бережно неся сверток, словно драгоценнейшее сокровище, рыцарь направился обратно к своему господину.

Подойдя к королю, он протянул дитя. Правитель, чье лицо обычно выражало лишь стальную решимость, взял младенца на руки. Впервые за долгие годы его ледяной взгляд смягчился, наполнившись нежностью и лаской, когда он смотрел на хрупкое, беззащитное тельце.

Младенца привезли в замок, величественный и неприступный, с башнями, устремленными в небеса, словно пальцы древних гигантов. Вскоре он был представлен народу как первый принц династии Лунарус Ла Витте дэ Аято Каоро. Король, чье сердце, казалось, было выковано из стали, души не чаял в своем пасынке. Он растил его, как родного ребенка, окружая заботой и любовью, которые прежде не знал никто из его подданных. Принц рос умным, образованным и порядочным, но главное – любящим сыном, чья преданность отцу была безгранична.

Однако, даже в самых благословенных жизнях, тень судьбы может настигнуть внезапно. В семнадцать лет принц заболел. Болезнь была неизвестной, ужасной и неумолимой. С каждым днем его кожа покрывалась все более толстым слоем льда, словно само дыхание смерти сковывало его тело. В его покоях, украшенных гобеленами с изображением битв и королевских гербов, круглосуточно находились маги высочайшего класса. Они неустанно использовали магию огненного элемента, пытаясь отогреть принца, но их пламя казалось слабым против всепоглощающего холода. Жрецы Игниса, бога огня, день и ночь молились у постели принца, их голоса, полные отчаяния, сливались в единый гимн надежды, пока они не падали замертво от изнеможения.

Король был безутешен. Его единственный сын, его надежда и продолжение рода, умирал. Умирал ужасно страдая, чувствуя, как понемногу его тело превращается в лед, как изнутри леденеет кровь, разрывая вены, как холод медленно и мучительно пробирается ближе к сердцу, к самому его источнику жизни.

В один из таких мрачных дней, когда надежда почти покинула стены замка, король находился в своем кабинете. Это было место, где принимались судьбоносные решения, где стены были украшены картами завоеванных земель и портретами предков, чьи взгляды казались вечными стражами. Внезапно, воздух в комнате загустел, наполнившись жаром, и перед королем явился сам Король огненных духов, Игнис. Его лицо, обычно пылающее величием, искажала ярость, а из глаз вырывались искры.

"Впервые вижу столь дерзкого человечишку!" – прогремел голос Игниса, и помещение мгновенно погрузилось в огненные недра. Языки пламени, словно живые существа, начали приближаться к королю, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Его глаза, холодные, как лед, что сковывал сердце его сына, непоколебимо смотрели на огненного владыку.

"Смеешь изничтожать моих святых, жрецов и целителей?!" – продолжал Игнис, его гнев нарастал.

"Коль такова цена жизни сына, я, как отец, принесу на алтарь Деарилла все, что потребуется," – ответил король, его голос был спокоен, но в нем звучала стальная решимость. – "Будь их сотня, иль все разом, но не отпущу в объятия Короля темных духов моего сына."

Пораженный такой откровенностью и самоотверженностью, Игнис на мгновение задумался. Он, владыка стихии, привык к страху и поклонению, но перед ним стоял человек, готовый пожертвовать всем ради любви. После паузы, наполненной треском пламени, Игнис предложил сделку: в обмен на душу короля он исцелит принца. Если один из них должен был отойти в объятия Деарилла, то ему, Игнису, было суждено решать, кто пойдет за ним, а кто продолжит свой путь под взором Дживана, бога жизни.

Король, услышав предложение духа, сначала колебался. Его разум боролся с сердцем, но, вспомнив, как тяжело страдает его сын, как медленно и мучительно угасает его жизнь, он согласился.

В ту ночь умер король. Его тело, согласно древнему обычаю, было предано огню, и пламя, поглотившее его, казалось, было ответом на молитвы. А принц… принц полностью исцелился. Лед, сковывавший его тело, растаял, кровь вновь потекла свободно, и жизнь вернулась в его юные черты.

После своего исцеления принц, осознав цену, заплаченную его отцом, отказался от титула короля. Он не желал править землями, добытыми ценой такой жертвы. Вместо этого он поддержал прошлого герцога Севера, человека, чья мудрость и справедливость были известны всем. Так, в результате этой трагической и героической истории, герцог и король поменялись местами, а легенда о Великом Короле Лунарусе Ла Витте, отдавшем свою душу ради спасения сына, стала вечным напоминанием о силе отцовской любви и о том, что даже самые могущественные правители имеют свои слабости, когда речь идет о тех, кого они любят.

Герцог Севера, занявший трон, правил мудро и справедливо, помня о цене, которую заплатил его предшественник. Он часто советовался с Аято, чья мудрость и знание истории королевства были бесценны. Аято же, в свою очередь, находил утешение в служении своему народу, понимая, что истинное величие заключается не в короне, а в способности к самопожертвованию и любви. Так, в тени великой легенды, рождалась новая история – история о принцe, который отказался от короны, чтобы жить в мире, искупленном кровью и огнем.»

...

"С тех пор, как древние договоры были скреплены кровью и слезами, король больше не мог властно управлять герцогом, чья сила и влияние простирались далеко за пределы королевских владений. Герцог же, в свою очередь, был связан нерушимой клятвой – хранить мир и стабильность в самой империи, оберегая ее от внутренних распрей и внешних угроз. Эта хрупкая грань между властью и долгом, между короной и герцогским щитом, стала фундаментом для грядущих бедствий." – конец этой истории был не просто трагичен – он был опустошающим. Король, чье сердце разрывалось от невысказанных слов и неразделенной отцовской любви, так и не увидел своего единственного сына, не успел передать ему мудрость веков и тяжесть короны. А принц, еще не успевший познать тепло родительских объятий, остался сиротой, брошенным на произвол судьбы в мире, где власть и предательство шли рука об руку.

Мефисто, чье сознание, казалось, было окутано туманом времени, ощутил странное, почти болезненное чувство дежавю. Словно эхо давно забытых событий, эта легенда, полная горечи и утраты, проникала в самые глубины его существа. Он слышал ее, или что-то очень похожее, где-то в лабиринтах своей долгой и запутанной жизни. Но сейчас, в этом хрупком, детском теле, силы покидали его с пугающей скоростью. Усталость, словно тяжелое одеяло, окутала его, и веки начали медленно опускаться, унося его в объятия сна. Ведь, как гласит старая мудрость, утро вечера всегда мудренее, и, возможно, в тишине грез он найдет ответы, которые ускользают от него в бодрствовании.