Глава 1

За пределами позания, за гранью всякой меры

«Ох, бля… Ааа… ААААА!»

Молодой человек, держась за стену, медленно и мучительно пробирался по коридору. Его водолазка была покрыта рвотой, так же как и лицо и даже джинсы.

«Где... ААААА! УЭ!

Его тело постоянно пыталось избавиться от источника раздражения, но безуспешно. В желудке у него уже ничего не было: единственное, что выходило из его рта это мерзкая смесь слюны и желчи.

«Д- КХЕ! Дверь.»

Глаза у него закрывались сами собой, горели и чесались так сильно, что он, наверное, вырвал бы их из глазниц, если бы у него были на это силы. И если бы рвота его отпустила хоть на полминуты, конечно.

Зрение начало растворяться в густом и размытом тумане. Горло распухло и разорвалось в клочья от непрекращающейся рвоты, нос зудел и был наполнен желчью, пошедшей «не в то горло». Просто дышать уже было сравни подвигу Геракла, особенно из-за того, что тело перешло в режим гипервентиляции в ответ на чрезвычайно плачевное своё состояние. По иронии судьбы, это привело к уменьшению количества кислорода, которое оно получало.

Одна из самых забавных шуток природы заключается в том, что иногда наши биологические механизмы представляют собой большую угрозу нашему выживанию: если вы потеряли много энергии в холодной среде, ваше тело усыпит вас, чтобы сохранить ее (вы никогда не проснетесь); если вы едва добрались до берега после того, как чуть не утонули, ваше тело попытается зафиксировать инородное тело, находящееся в ваших легких (воду), своей секрецией (слизью, по сути, ещё одной жидкостью), чтобы нейтрализовать угрозу (утопить вас окончательно).

*стук*

«Ааааа... Ааааа...»

Молодой человек потерял слишком много сил, он потерял способность идти вперед даже с опорой на стену. Рвота, наступавшая волнами, превратилась в постоянный мучительный спазм мышц живота, диафрагмы и бог знает чего еще. Головокружение и тошнота были ещё терпимы, пока парень был на ногах, но после падения они слились в что-то настолько ужасное, дезориентирующее и лишающее разума, что даже чувство гравитации начало угасать: Восприятие направлений «вверх» и «вниз», что было таким четким и понятным несколько минут назад, начало исчезать, а мир мельтешить, как назойливые насекомые в летнюю жару. Не было ни восприятия, ни понимания, ни утешения. Бесплодная попытка дойти до двери, чтобы подышать свежим воздухом, закончилась положением эмбриона на полу, покрытого рвотой и слизью и погружением в танатальный сон.

Но в этом сне не было ни спасения, ни покоя: это был кошмар, еще более запутанный, чем то, что было до него. Никакого чувства пространства, никакого чувства времени, никакого отчетливого ощущения себя. Только боль и дискомфорт, неприятные и сбивающие с толку, даже в какой-то степени оскорбительные. Было такое ощущение, будто он был ребенком, наказанным за проступок, которого не совершал. Бессмысленно, жестоко, незаслуженно. От него почти не осталось ничего, что можно было бы наказать: лишь неорганизованная куча эмоций и чувств с редкими мыслями, которые появлялись и исчезали в этом беспорядке, как светлячки летней ночью. И в этом мелькании мыслей был некий неуловимый порядок, закономерность...

Это было... развлечение? Как такое может быть в этом адском сне? В этом слепом и безобразном кошмаре, в котором остатки умирающего разума чувствовали себя куском извивающегося мяса в синестетической агонии, где все пять привычных и бог знает сколько еще чувств переплелись, чтобы ощутить омерзение от своей собственной формы. Они вертелись, извивались и ползли, чтобы найти, наконец, положение, в котором они могли бы ощутить хоть намёк накомфорт, хоть след надежды на удовлетворение. Но безрезультатно. Ведомый собственной ненавистью и отчаянием, этот извивающийся ком плоти разорвал себя пополам, высвобождая еще больше боли и ужаса, никогда ранее не испытанных, в надежде наконец достичь момента облегчения. Но безрезультатно.

Плоть снова извивалась и вертелась, словно угорь на сковороде, чтоб угасающие остатки разума чувствовали каждый миг этой самопроизвольной пытки, каждое движение каждого куска этого «мяса». Было такое ощущение, будто разум пытался уничтожить себя в поисках освобождения, в поиске смерти. Куча плоти теряла свою целостность, раскалывалась все больше и больше, буйно скручиваясь, подвергаясь все более жестоким пыткам, теряя себя в зияющем "нигде", за пределами пространства и времени

Но пока эта «плоть», сотканная из всего, что осталось от разума, крошилась в синестетической злобе, где-то в этой слепой и беспространственной пустоте формировалось рассеянное облако светлячков. Если бы кто-нибудь стал свидетелем этой сцены, он бы сказал, что рой огоньков вырвался из мерзкого болота грязи. И каждый из них был полон веселого равнодушия и ребячества, как будто единственная их дорога, единственный способ бытия — это бросать вызов и пренебрегать всем, что находится на их игривом пути по существованию. Честно говоря, не было слов, которые могли бы описать эти маленькие огоньки или что-то еще в таких глубинах сознания. Есть некоторые понятия, которые могут дать тончайший намёк на их сущность: путь, суть, природа... Это величайшая тайна, которая никогда не была раскрыта и никогда не будет раскрыта. Они так же реальны как ты, и столь же иллюзорны, как вскользь умчавшая мысль.

"..."

Ровная линия. Таинство смерти, великий уравнитель. Это произошло. Кто-то может плакать, кто-то будет равнодушным. Некоторых разъедает параноя, а некоторые не принимают это близко к сердцу. Трудно сказать о смерти что-то объективное, кроме того, что «это случается». Трудно сказать, как и когда именно. Те, кто умер, не дышат, но сколько бы вы ни держали дыхание, вы не сможете заглянуть в «замочную скважину» и увидеть смерть. Она может отпустить вас даже после остановки сердца, может не интересоваться вами годами, даже если вас сочтут «овощем». Единственное, что верно для всех людей, — никому из них не сказать смерти «привет», не сунуть свое лицо в открытую ею дверь. Единственное истинное, не подвластное познанию. Какое издевательство.

Она где-то за пределами познания, за гранью всякой меры. Может быть эти огоньки видели её? Может быть в своем хаотическом танце сквозь ничто они толкнули её в сухое костяное плечо, чтобы посмотреть, что будет дальше? В конце концов, они более свободны, чем наше понимание «свободы». И вот они в нигде: они уплывают в никуда, оставив юношу позади, их ждут новые пути.

И в тот же миг, когда они были готовы уйти, они замерли. Воплощения свободы, настолько свободные, что мы не можем постичь, были пойманы. Большие фиолетовые руки простирались вокруг и за пределы, создавая вокруг этих сердитых огоньков нечто похожее на сосуд или колыбель. Где-то приоткрылся фиолетовый глаз, чтобы стать свидетелем этой сцены.

[увижу много нового]

Искажение в пространстве появилось в месте, где пространства не было как такового, и руки куда-то пропали, унося с собой огоньки

——————————————————

P.S. Так жёстко навалил хтони и метафизики на английском что еле перевёл на русский свою же главу,лол