Изысканные убранства и пёстрые наряды не могут скрыть атмосферы безмолвной войны, когда скрежет ножа сродни пушечному выстрелу, а звонкий хохот, будто заказанная для усопшего панихида.

Скрывать рвущийся наружу истерический смех за неловким кашлем кажется так по-детски мило для Котохи, что неустанно посылает мягкую полуулыбку второму сыну, в чьих радужных глазах бесы пляшут хороводы, а тот самый кашель грозится с треском расколоть истинную суть хозяина.

Их первая встреча с «матерью» из этого мира казалась ему чем-то сюрреалистичным. Как же стоило исказить судьбу, чтобы именно эта женщина, загубленная им же «настоящим» в родном и таком далёком, покрытом полупрозрачной пеленой мире, теперь являлась той, кто подарил жизнь его душевно почившему предшественнику сего мира. Извращение ли это или же прихоть кого-то свыше — загадка без ответа.

Прибывавший в размышлениях Доума, ненадолго завис несвойственной для самого себя напряжённой позе, в воспоминаниях промелькнула картинка до боли знакомого, снисходительно радостного, а от того ещё более жуткого смешка, и одно из предательских сердец заколотилось часто-часто, когда на фоне него кто-то до мурашек обволакивающе мягко проговорил: « — Доума, не бойся, подойди ближе». Расфокусированный взгляд сосредоточился на протянутой ладони Гютаро, склонившегося в три погибели с низко опущенной головой. Мираж воспоминаний развеялся, оставляя после себя сладко-горькое послевкусие. Оказалось, не всегда приятно пропускать через себя свои-не свои эмоции.

— Долгих лет жизни её Величеству Императрице, — монотонно, без особых красок в голосе произнёс Гютаро. Склонённая голова опускается ещё ниже, что казалось уже немыслимо, но он таки умудрился. Тонкие болотистые волосы полностью скрыли за занавесом напряжённое выражение лица. Прекрасно выказанная покорность низкого поклона равносильна успешно отыгранному спектаклю. Он наступал и наступит на глотку собственного достоинства ещё не раз во имя поставленных задач и целей. Едва заметно передёргивает плечами, на прикосновение доверенной ему руки.

— Всё так же галантен, — елейно воркует прибывшая тень прошлого, вкладывая ладонь, обтянутую молочно-белой перчаткой, в контрастирующую на фоне болотистого цвета кожу.

Мягкий ясный распахнутый взгляд изумрудно-зелёных глаз слишком живо, ярко, взволнованно шарит по натянутой в нескольких метрах от неё фигуре сына. Дошедшие слухи дворцовых придворных не на шутку разволновали материнское сердце, радеющее за благополучие каждого своего ребёнка. Ведь даже в период жестоких войн, сопровождающихся не прекращающимся кровопролитием, отрада её очей — Доума — бывший, пожалуй, самым мирным и благородным, местами даже жалостливым, не переступал грань ненужных убийств, в отличии от младшего братца Иноске, который сносил головы первому подвернувшемуся существу. Женщина легонько качнула головой, прогоняя ненужные мысли.

— Чем бы дитя не тешилось… — изрекает про себя.

Неожиданно радостное: — Матушка! — вырвалось как само собой разумеющееся, а вместе с тем, тело рефлекторно подалось вперед. Счастливая широкая улыбка, совсем не похожая на хищный оскал, озарила ярким светом всех присутствующих. В этот самый момент Доума понял, что, быть может, теперь он хозяин этого безупречного тела. Однако память и разум, а вместе с ними и некоторые эмоции, остаются по соседству как старые вещи почившего хозяина, которые, к большому сожалению для него самого, застали врасплох, ибо до этого самого момента даже при мысли о какой-то там «императрице-матери» не возникало ни единого намёка на чувства скрываемые внутри.

Изящная, грациозная Котоха, плывущая по залам и коридорам поместья в белоснежном наряде, словно лебедь по воде, окружённый ореолом тёплого света, долгое время причитала о том, как же сильно она волновалась, узнав о событиях произошедших внутри этих стен.

Однако порой глаза матери, намеренно или же нет, слепы к поступкам своего чада, движимые в этот момент своим неким внутренним эгоизмом, который подгоняет льстивая мысль правильного воспитания, и светлый образ маленького прелестного Доумы с искрящимися радугой глазами, из её воспоминаний шепчущий змеем на ушко: « — Разве это миролюбивое дитя способно творить жестокие зверства? Абсурд, не так ли?». Не замечает взор и опущенных в животном испуге глаз, стоит только руке хозяина дома взметнуться легонько вверх (точно так же лёгким движением руки, вырывающим сердца) в негласном приказе подать ранний ужин или в недовольстве на какой-то шуточный материнский комментарий цокнуть кончиком языка, как прислугу тут же пробивает озноб, и полы длинных юбок колышутся мелкой дрожью скрывающие трясущиеся поджилки.

— Доума, — елейно подзывает его к себе остановившись на середине небесного моста. Переводит взгляд в резной каменный проём имитирующий открытое окно, любуется несколько мгновений закатным багряно-розовым пейзажем цветочных пахучих садов, так любимых её ребёнком, пока ленно шествующий до сего на несколько шагов позади сын не встаёт перед ней на расстоянии вытянутой руки, возвышающийся чуть ли не на несколько голов. Тянет к нему тонкие руки, а во взгляде сына незримой стрелой пролетает недопонимание, и как-то неловко, совсем механически склоняется в немой просьбе к ней, позволяя зажать точёные щёки между ладоней.

Котоха совсем по-девичьи улыбается, весело хохотнув на получившиеся забавным выражение лица, похожего на рыбу, выброшенную на сушу.

— Мой драгоценный сынок, — в ласковых глазах матери плещется неподдельная, безмерная, безграничная, обволакивающая с ног до головы любовь.

Доума морщит нос, сглатывая возникший в горле ком эмоций. Он не любил эту женщину, и чувства, бушующие в сыновьем сердце, уж точно не его, однако ОН любил матушку всеми сердцами.

— Что за маменькин сынок? — внутренне негодует, издевательски насмехаясь над собой.

А тем временем женщина продолжает:

— Я искренне не верю в то, о чём говорят в последнее время, и не позволю тени сомнения о тебе пасть в сердце отца. Однако, — Драматичная пауза, — подмечает, посмеиваясь в душе Вторая Луна, краем глаза улавливая едва заметное движение головы Гютаро в бок, «незаметно» навострившего ухо в ожидании, — если ты решил найти для себя иной путь, я поддержу тебя, — последние слова произносит совсем тихим-тихим шёпотом, дабы звук не достиг ненужных ушей всей сопровождающей свиты.

Доума прищуривает радужные очи, необычайно яркие в лучах заходящего солнца, что отражается в них. Впервые неподдельным восхищением наполняется взор к этой на первой взгляд безобидной, хрупкой женщине.

Стремительной вспышкой в сознании заканчивается воспоминание, подзывающего подойти человека. В них Котоха улыбается так светло и добродушно, вручая ему, совсем ещё маленькому ребёнку, несуразный в размерах для его детского тельца хопеш. « — Запомни, мой милый, нежный сынок, — встав позади, присаживается на корточки, обхватывая детскую ручку, крепче сжимая изогнутый меч хопеш, — держи оружие твёрдой рукой, — замах, — и не жалей врага своего! — воздух разрезает свист, заточенное лезвие глубоко врубается в шею, цепляясь за кости позвонков. — Никогда не проявляй милость к псу, помыслившему о предательстве или же предавшему тебя единожды, сын мой, — давление с рук спадает и обессиленные ножки подкашиваются. Малыш плюхается коленками в подступающую лужу всё ещё теплой, терпко пахнущей крови, выворачивая наизнанку собственное нутро после поздней трапезы».

— Благодарю Вас, матушка, — шальная, довольная улыбка расплывается по лицу. В глазах женщины напротив, точно как и в его, безумным танцем черти пляшут хороводы. Ах, какова актриса! Она не святая, и нимб над её головой сияет адским пламенем. Императрица, второе лицо государства после императора, буквально благословила его на что угодно заручив своей поддержкой. Любое безумство любимого сына будет смыто с его рук, а развязавшие языки голосистые пташки уже этой ночью сменят свою квалификацию на водоплавающих, бескостных, молчаливых рыб.

— Его Величество ждёт твоего визита, — как бы между прочим сообщает на пути к экипажу, — будь любезен проявить должное уважение к Королеве, — немного громче положенного пожуривает, а где-то позади не сдержавшись фыркает Гютаро, маскируя свою оплошность кашлем. Ему как никому другому известен облик любимой народом милосердной императрицы-матери, чей лик был пряником на кнут императора.

Мать с сыном переглянулись, понимая друг друга без слов.

Установленная тем днём незримая связь упрочнила взаимоотношения, и даже кажется, заставила милостивую императрицу по новому взглянуть на своего ребёнка. Что, собственно говоря, она украдкой и делала, изредка посылая одобрительный кивок головы на утончённые, колкие реверансы язвительным высказываниям королевы Даки, бывшей второй супругой Императора Мудзана.

— Ваше Высочество Королева Даки, — купа с вином торжественно возвышается над столом, глаза полные лукавства ехидно посматривают на женщину, восседающую по левую руку от императорского трона. Ядовитые светло-зелёные глаза красавицы пылают первобытной неприязнью, приглушаемой вуалью закреплённой к вычурной рубиновой короне. — Посвящаю эту купу вина Вам, и Вашей вечно сияющей яркими языками пламени неувядающей красоте! — тонкие королевские пальчики побелели от злости, выдавая Её Высочество с головой. Кокушибо кинул короткий взгляд на императора, затем на мать-императрицу, восседавшую на троне по правую сторону от императора, всё с тем же неизменно добрым, ласковым, проницательным взглядом изумрудных глаз, проникающих холодными иглами под кожу, а после пустил едкий хмык собственным мыслям. — Согревайте своим пламенем нашу великую империю Арбалес долгие, долгие лета. За Королеву Даки и младшего принца Руи, храни божественные предки его душу! — торжественно закончил Доума, осушая свой кубок до дна.

Император, одобрительно кивнув, вслед за сыном единым глотком выпил терпкого вина, под действием хмеля пропустив мимо ушей открытое оскорбление, принесенное его королеве. Впрочем, за долгие годы хватка бывалого бравого полководца, славившегося тираном утопающем в крови, подрастерялась под натиском нескончаемых пиров, наложниц, алкоголя и, заедаемого от скуки мирных дней, чревоугодия. Целуя тыльную сторону руки королевы, даже не обратил внимание, как ту колотит от злости, съедаемой изнутри в данный момент.

— ЧЁРТОВ УБЛЮДОК! Грязный мужеложец! Выродок императорского отродья! Я ещё покажу тебе кто из нас будет гореть ярким огнём освещая твой путь по ту сторону предков! — негодует, бесится, злится, в мыслях Даки, ярко смакуя, как вцепляясь в глотку пасынка мёртвой хваткой длинным пальцами, смачно переламывает шею, вырывая хребет, разбрызгивая чертову императорскую кровь во все стороны. Её нутро кипит, бурлит, готовое выплеснуть смертоносный яд наружу. — Я также хочу поднять свою купу за тебя, вторая Высшая Луна нашей империи! — император, одобрительно кивая, останавливает служанку лёгким игривым шлепком по руке, лично подливает из кувшина алкоголя себе, императрице и в подставленную купу королевы. — Да не обойдёт дверей твоего дома счастье, как не обошло оно дверей моего дома!

— Хорош-ш…ий-ик тост, хоро-о-о-о-ший, — довольно поглаживая пухлыми пальцами редкую бороду, мурлыкал император, — поднимите купу выше, осушив их за моего дорогого второго принца, самого ми…хмпф…ми…ми-ик…ил-лостивого принца из всех моих головорезов!

— Благодарю вас, отец, ха-ха, — безобидная ангельская улыбка трогает уста.

Подперев голову рукой Доума изображает хмельного гостя, расплываясь в лукавой ухмылке, скрывающей за собой садистическое удовольствие смотреть на бред, творящийся вокруг.

Тучная туша напившегося в стельку, размаринованного, заикающегося, заплетающегося в собственных одеждах древнего демона с отёкшим лицом Мудзана — главное украшение-посмешище.

— Привыкнуть бы к этому, — проскальзывает мысль.

Венценосный демон падает, стоит только тому оттолкнуть от себя слуг, призванными императрицей проводить Его Величество до покоев. Забавно размахивая руками и ногами, то крича, то смеясь сложно узнать в этом «нечто» кого-то, кого в литературе сего мира спустя столетия после кровавых войн чуть ли не обожествляют, приписывая яркие эпитеты к реальным, или же мифическим заслугам.

— Интересно, сколько в тебя невинных девиц ещё поместится? — хмыкнув, скользит взглядом по залу.

Императрица усиленно «заботится» о муже, порхая вокруг него как коршун над добычей. Натуральной игре Котохи можно только позавидовать.

— Извращённая любовь, — заключает он, надкусывая цветастую пахлаву. Скольких в итоге кровных братьев сотворило сие хрупкое создание на фоне их папаши?

— Раз, — ленивый, прищуренный взгляд оценивающе скользит по Кокушибо безэнтузиазно чокнувшемуся кубками с Аказой. — Два, — так же проходится по последнему вновь потянувшемуся за кувшином. — Кого-то тут не хватает, хм. Где же наш малыш Иноске? — обращается к несущейся в сторону бедствия служанке, на что та быстро что-то промямлив, пожимая плечами, приседает в лёгком поклоне, уносясь прочь.

Тем временем императора уносят в балдахине и императрица следует за ним, о чём-то мило щебеча с помощницей, прикрывшись распахнутым веером.

Придя к выводу, что более ничего интересного увидеть не предвидится, Доума берёт направление к центральному выходу, дабы ещё раз увидеть перекошенное злобой кукольное личико Даки.

Самодовольно хмыкнув и поравнявшись с ней, отвешивает фривольный прощальный поклон, намереваясь продолжить путь.

— Хочу увидеть, — цепкие женские пальцы смыкаются у основания локтя, останавливая. В ярких светло-зелёных глазах, смотрящих прямо на оппонента, кипит котел, наполненный смертельным ядом, — как она будет гореть, — шепчет сквозь сцепленные зубы, силясь скрыть утробный рык.

Ступор, а затем неподдельное недоумение отражается в демонических глазах.

Бесцеремонно схваченная открытая область руки освобождается от оковы.

Королева, напевая замысловатый мотив, покидает его общество, сопровождаемая подошедшей свитой фрейлин, цокая каблуками по выложенному гранитным камнем полу. Гонимый невнятным неприятным предчувствием, карикатурно оборачивается напоследок, неосознанно таки прислушиваясь к песенке. Затянувшийся после обряда шрам неприятно тянет, ноет болью вскрытой раны.

— Как бы тонкие крылышки не опалить…