Почёсывая от неловкости макушку, Шинобу нервно улыбается, отводя взгляд. Развернувшийся в поместье цирк по масштабам напоминал гладиаторские бои, где вместо бойцов выступали разношёрстные лекари, знахари, маги, целители и прочий сброд, утверждавший, что знает, как снять «несокрушимые узы». Графская чета пообещала баснословно немыслимый гонорар тому, кто справится с заданием, которое по факту было невыполнимым.

Её пичкали горькими, противными, острыми, кислыми, сладкими, тошнотворными чаями и отварами денно и нощно. Отпаривали в купальне, отбивали банными вениками до ярких сине-фиолетовых синяков, проявляющимися уродливыми узорами на молочной коже. Апогеем же процедур стала ванная, наполненная болотной тиной грязного тёмно-зелёного цвета на поверхности которой, кажется, виднелся чей-то хвост. А какое зловоние исходило из сие прекрасного места... невозможно было передать словами. И в этом ей надо было пролежать несколько часов, дабы «отогнать злостного духа», который, к сожалению, из-за влияния всех этих шарлатанов веселился от заката до рассвета, наблюдая, что ни на есть во все глаза, как на его драгоценном создании пытаются нажиться, подвергая разного рода экзекуциям.

И ведь ни один из них, «искусных» мастеров колдовского дела, даже ни то что не замечал, не ощущал глаз, наблюдающих за ними со всех сторон, скрывающихся в плетёных узорах цветочных композиций, вышитых на массивных шторах, витиеватом цветочном орнаменте лепнины, в конце концов, расписной стене гостиной залы, на которой был изображён императорский ботанический сад.

— Клоуны, — заключает Доума, закидывая в рот сочную ягоду винограда. — Моя милая Шинобу так очаровательна, — благоговейно вздыхает, — когда злится, — щурит радужные глаза, улыбаясь.

Невозмутимый внешне Гютаро стоит позади. Мозговой штурм его выдают лишь напряженные губы. Он не понимает, когда и в какой момент второй принц мог проникнуться чувствами (пусть даже в некотором смысле извращёнными) к человеку, который находится чёрт знает где. Одежда людей, мелькающих в наблюдательном шаре, манера речи, поведения, убранства вокруг — всё это не то, что походило на манеру нынешней моды империи Арбалес. Да, территория была необъятна, имелось несчётное количество народов и рас, объединённых под единым гербом его величества Мудзана, но ни один из них не был похож на тех, каких видел он сейчас перед собой. Чувствовалась чопорность до мозга костей. Имперский народ в этом плане был чуточку проще. Меньше пафоса и ненужной манерности.

— Получается, — заключает мыслительный процесс Гютаро, — девчонка жила за пределами империи. Там, за горизонтом, куда не ступала нога императора. Возможно ли это выдать за измену, если в тайне от его величества будет собрана армия? — преданный брат своей сестры ищет любой способ сместить великую тройку принцев, первенцев своего отца, чтобы главным наследником имперского трона мог быть его племянник, один из младших принцев — Принц Руи. — К тому же, — подмечает он, — в речи принца слово «моя» всегда особо подчёркнуто. Не может ли это означать, что он уже готовит что-то за спиной императора? Невероятная удача! При нужных обстоятельствах не потребуется даже измена, ведь он может ввести страну в военное положение! Благодаря изменению в его личности он теперь менее осторожен. Шанс, который мы так давно ждали, — фантомные руки, несоразмерно длинные относительно тела, тянутся тенью к шее Доумы, предвкушая первую победу после долгих лет терпеливого молчания и покорности.

— И - ди - от, — едва различимо посмеиваясь, шепчет Доума.

Потерявшись в пространстве, окунувшись в фантазии, Гютаро во всю мощь полёта воображения представлял, как получает новое назначение, титул, награды, упуская возможно самый важный момент своей жизни.

— Простите, генерал, не расслышал, — говорит он с заметной от возбуждения хрипотцой.

— Идиоты, говорю, — встав с места с меланхоличным видом, кивает в сторону шара. Проходя мимо советника, ровняется с ним, несколько раз похлопав по плечу, — пойдем, пора встречать матушку.

— Да, — с фальшивой любезностью цедит Гютаро. Скрывать ненависть к императрице тяжелее день ото дня, когда на её месте должна восседать другая.

А в это же время переполненная чаша терпения Шинобу Кочо подходит к концу, заполняясь до края. Подхваченная крепко под руки двумя слугами, против воли шагает к зловонному месиву и понимает, что это предел. Всё. Больше слепо следовать указаниям клоунов не осталось сил.

— Давай же, доченька, всего несколько часов и, упаси боже, нас всех от этого демона, он отстанет от тебя, — зажимая носик шёлковым платком говорит графиня, периодически сглатывая рвотный позыв. Не время быть неженкой, когда на кону стоит честь семьи и вход в королевскую династию.

— Отстаньте же вы от меня! — кричит что есть силы младшая Кочо.

Собравшись с духом, она останавливается, направляя невесть откуда взявшуюся силу, движущую к свободе в стопы ног, икры, бёдра и ягодицы. Мышцы, будто бы очнувшиеся ото сна, переходят в режим боевой готовности.

— Тащите же! — вопит графиня высоким сопрано, обмахиваясь веером с небывалой частотой.

Державшие до этого лишь в пол силы хрупкую на вид хозяйскую дочку, слуги ухватились по обе её руки ещё крепче, тужась, дабы сдвинуть ту с места.

— Матушка! — с несвойственным ей гневом Шинобу хмуро смотрит на женщину, передавая во взгляде фиалковых глаз весь спектр негативных эмоций. — Уж лучше замуж за какого-то там выдуманного целенаправленно демона, чем за монстра в человеческом обличье, что ведёт не колеблясь весь наш род к гибели! — чувствуя секундную слабость захвата, изворачивается змеей из рук слуги слева, а затем, со всей силы ухватившись за второго, прокручивается, отшвыривая того, как банный лист, подальше от себя.

— Неблагодарная! — кричит ей вслед мать, бросая веер.

Не разбирая дороги, расталкивая слуг и весь собравшийся сброд, бежит в главный зал, к выходу, ощущая тысячи неотрывно следящих взглядов на себе.

Пелена слёз застилает глаза, размывая картинку перед собой. Споткнувшись на ступеньках, путается в полах простого хлопкового платья, падая лицом вниз, больно проехавшись грудной клеткой до основания каменных ступень.

Шинобу больно физически и морально. У неё тихая, совсем неслышная истерика, когда задыхаешься от невозможности кричать, глотая слёзы и сопли. Когда лёгкие сдавливает от давления невысказанных слов, от невозможности сделать глубокий вдох и наконец-то выдохнуть.

Опираясь на руки, встаёт, отряхивается, проглатывая солёные слёзы, стирая их тыльной стороной рукава, размазывая по лицу кровь из открытой раны на руке, и лопнувшей только недавно зажившей губе.

Где-то там, позади, в доме снова слышит вопли матери, брань и ругань в свою сторону, от чего дрожащие ноги делают шаг, потом ещё один и ещё, а следом и вовсе срываясь на бег в сторону леса. Туда, где как кажется, можно будет закричать, вздохнуть и выдохнув высказать всё, что накопилось на душе без страха быть услышанной и от того непонятой.

Врезающиеся в ступни мелкие острые камешки ранят неглубоко, но достаточно, чтобы напомнить, что она всё ещё жива и может бороться за свою жизнь, за своё право быть живой и счастливой, как Канроджи, нет, мысленно поправляет себя, Игуро Мицури, заехавшая к ним после визита герцога, как глоток свежего воздуха, как лучик надежды.

Мицури и Канаэ единственные, чей характер остался прежним. Таким, каким она помнила его до пробуждения.

Остановившись у обрыва, складывается пополам опираясь на колени, чувствуя, как мощь, возникшая в теле, покидает его, от чего лёгкие горят нещадно. Большая дистанция, быстрый бег, частое неравномерное дыхание и совсем негодные для такого марш броска мышцы — вот и результат. Её тело сейчас слабое и изнеженное, не то, что было раньше.

— А что было раньше? — задаёт вопрос в тишину раскинувшегося на многие гектары леса. — Кто Я, чёрт возьми? — сердце бешено колотится, готовое вот-вот пробить грудную клетку. — ЧТО СО МНОЙ ПРОИСХОДИТ?! — схватившись за голову обеими руками, сминает в них растрёпанные волосы. В ушах стоит неразборчивый шум слишком большого количества голосов. Будто бы все разом, собравшись в тесном помещении, начинают разговаривать, перекрикивая друг друга, в итоге образуя невнятный гул.

— Хватит, — давясь слезами шепчет она, оседая на холодную, рыхлую, влажную землю. — Пожалуйста, хватит, — зажмурив глаза, затыкает уши в тщетной попытке избавиться от голосов. — Пожалуйста… прошу… — едва шевеля губами шепчет на грани обморока. Скованное в тисках горло не позволяет сделать и глотка воздуха. Шинобу понимает, что задыхается, в четных попытках вздохнуть заваливается на бок, представляя, как через несколько дней её тело возможно обнаружат холодным, застывшим, немного разбухшим, уже пожираемым снаружи и внутри, пока что мелкими червями и дикими животными.

Последние слезинки скатываются из закрытых глаз. Не получающий более кислорода мозг финальными сигналами бьёт тревогу, заставляя истощённый организм заработать вновь, но все его попытки тщетны. Её физическая оболочка не выдержала силы духа, скрывающегося под останками прошлой владелицы. Битва против самой себя была проиграна.

Наблюдавший в эфемерном теле последние мгновения жизни Шинобу, Доума материализуется возле неё, присаживаясь рядом, проводит костяшками пальцем по щеке, закатывая глаза, в удовольствии от мягкости кожи, ощущавшейся гладким шёлком. Убирает с лица чёлку, откидывая в сторону длинные волосы, открывая своему обзору тонкую шею. Даже на грани смерти она выглядит в его глазах лучше тысяч красавиц, затмевая своим светом всех разом, что у него захватывает дух, кровь стынет в жилах заставляя биться сердца в рваном темпе.

— Великолепна, — заключает он с неподдельным восхищением в радужных глазах.

Подхватывая на руки, удивляется, насколько лёгкой была её физическая форма.

— Пойдём. Наше время ещё не пришло, — делает шаг, исчезая в пространстве за мгновение до того, как гончие псы оказываются на обрыве, оглушительно лая, завоют на полную луну.

Преимущества нового демонического тела не переставали удивлять вновь и вновь открывающимися способностями, особенно в такой крайне важный и значимый момент, как этот.

Связь, установленная в небытие буквально вгрызаясь в него вопила: «ИДИ!».

Куда и зачем было понятно сразу, но то, что одно из сердец особо чувствительное защемит при виде неё: измученной, истощённой, раненной, запутавшейся в себе, умирающей — вот это новость достойна отдельного размышления.

Скрываясь за собой же он понимал, что безэмоциональность, лживая вычурная любезность, сострадание и заинтересованность становятся не такими фальшивыми, как хотелось бы. Его дрогнувшее одно из десятка сердец колотилось быстрее других, распространяя по всему телу яд под названием «любовь», противоядия которому в их случае не существовало. Доума проверил это вдоль и поперёк. Именно сейчас у него идеальный шанс убить её «до конца» закончив бой, начатый в родном мире. Но вместо этого он аккуратно укладывает её на пуховую перину, старясь не тревожить пораненную руку. Смотрит непозволительно долго, вдыхая с наслаждением аромат лотоса, леденящий легкие, исходящий от тела столпа дурманом, окутывая туманом разум. Раз за разом останавливая себя от порыва снять треснувшую маску и наплевав на все интриги, строящиеся вокруг него сдавливающим кольцом, забрать её с собой, усадив в усадьбе как птицу в золотой клетке.

Бьющееся сердце протестующе сжимается, причиняя небольшой дискомфорт. Он с ним согласен. В этом теле его драгоценная Шинобу лёгкая мишень и единственная сдерживающая от небывалой власти и могущества преграда. Алчность, доставшаяся маленькой остаточной частицей от поглощённой чужой-своей души не хотела терять ни того, ни другого. Заполучить всё — вот единственное правильное решение, а для этого события всё должно идти своим собственным запланированным чередом.

Но в одном отказать себе было невозможно. Маленькая церемония, окончательно узурпирующая все права.

Острый демонический коготь делает небольшой надрез на миниатюрной ладошке покрытой ссадинами. Густая кровь тоненькой бордовой струйкой стекает в фужер, так удачно находившийся на прикроватной резной тумбе.

Доума осушает его залпом, не пролив ни капельки.

Следом делает разрез на своей ладони, наполняя фужер собственной кровью.

Аккуратно приподнимает голову, поднося фужер к потрескавшимся губам, раскрытым в последнем вдохе. Демоническая кровь вливается в человеческий организм будто адреналин, перезапуская процессы, сигнализируя сердцу вновь забиться, направив застывшую в венах кровь циркулировать, разнося кислород.

Бережно уложив обратно, отстёгивает от верхней рубахи шерстяной тёмно-бордовый плащ, окаймлённый узорчатым орнаментом из золотых нитей, укрывая им её по плечи. В сравнении с ним она такая маленькая, и его одежда выглядит на ней как полноценный плед. И этот факт он тоже считает забавным.

Наклонившись для прощального действия, в нос ударяет собственный запах, обозначающий, что это его территория. Только его. Исключительно его и никого более. Он единственный кому может и будет принадлежать она. Эгоистическая часть личности пребывает в экстазе.

На фарфоровом личике Шинобу виднеется слегка проступивший здоровый румянец, знаменуемый выдохом облегчения. Пушистые ресницы подрагивают, а порозовевшие губки забавно приоткрываются.

— Ей снится сон, — подмечает он, расползаясь в довольной полуулыбке.

— Ммм… — хмурится она, — Ре - Ренгоку - сан, — Шинобу хочет перевернуться на бок, но удерживающий её за плечи Доума не даёт этого сделать.

Под короткий тихий стон столпа, демон напрягается, нервно сглатывая возникший в горле ком. Пробормотав что-то невнятное, она хихикает, а затем вытягивает губки «уточкой» на манер лёгкого чмока.

— Ренгоку? — дремлющая долгие годы злость впервые вскипает так резко и необузданно, что пропускаешь тот момент, когда из злости вырывается гнев, из гнева негодование, а из негодования — ревность. — ТЫ СЕРЬЁЗНО? — думает он, истерически посмеиваясь.

Жгучая и горькая на вкус, она обливает ядом изнутри, поджигая огонь либо ненависти, либо страсти. Новая эмоция на вкус вовсе не сладостная, как можно было бы себе представить, она больше напоминает яд, отравляющий тебя мгновенно, подталкивая к поступкам.

Движимый оскорблёнными (пусть и неосознанно) чувствами, склоняется совсем низко, упираясь своим прямым носом в её аккуратный и чуть вздёрнутый. — Не смей мне изменять даже во сне, жёнушка, — скрепя зубами злостно шепчет в губы, а затем целует, чувствуя на губах привкус крови, сносящий крышу.