Капелька крови, вытекшая из уголка губ, очерчиваемая тонкой линией, скатилась к центру подбородка, зависла и упала в ложбинку меж грудей едва задев и окрасив тёмно-красным краешек оборки нижнего платья. След размашистой пятерни на щеке алел, вырисовывая узор фаланг пальцев и части ладони. В левом ухе звенел шум от хлопка, отводя на второе место окружающие охи. Место соприкосновения щеки и ладони семимильными шагами достигало болевых ощущений, голова так и осталась в положении повёрнутой направо. Выпавшая из прически изумрудная заколка больше не исполняла функцию крепления чёлки к остальной части волос, и та, выпав из плетеных кос, полезла в глаза, широко распахнутые и совершенно сухие.

— Неблагодарная, — переполняемый гневом Его светлость, грузной фигурой развернувшись на сорок пять градусов, громко цокая каблуками дорожных сапог, направился прочь, раздувая ноздри шире лунных кратеров из которых как казалось шёл дым назревшего скандала, возникшего несколькими часами ранее. Бархатная бордовая накидка, путающаяся в ногах полетела прочь рваным куском ткани, посмевший поднять её в тот же миг, как та коснулась пола, слуга получил удар ножнами меча в спину, распластавшись по полу в форме звезды.

Почти бежавший в нескольких шагах позади герцога граф Кочо боязливо сглотнул ругательство, рвавшееся наружу, опустив глаза в пол. Судорожно размышляя как спасти ситуацию и собственную голову, вновь приходил к выводу, что его фамилия обречена. Не заметить столь большую свинью в собственном доме, не принять меры, не сообщить его светлости до приезда о такой важной новости, а самое главное не ведать, когда всё произошло — большое упущение порочащее честь дома Кочо вплоть до статьи «Измена родине». Страшнее и быть не могло. Его ждало худшее — казнь простолюдина через повешение, старшую дочь и жену — дом блудниц, а младшую постригут в монахини, либо же замуруют в одной из камер храма.

Остановившийся у кареты Герцог вдруг издал истерически тихий хохот, звенящий в полнейшей тишине особенными нотками садизма, когда злодейский план достигает главной сцены перед антрактом. Ухватившись за живот, он сложился пополам, замолчав, а после разразился хохотом вновь, вереща как вепрь.

Подхватившие нервный смешок слуги и граф так же натянули маски улыбок, вырывая из глотки фальшивый смех.

Хохоча не много не мало более пяти минут без остановок дабы угодить герцогу, участники этого фарса один за другим подхватывали сквозь смех кашель от пересохшего горла, которое начинало саднить, отдаваясь болезненными ощущениями.

— Достаточно, — маски герцог сменял одну за другой без прелюдий, выбрасывая веселость голоса вместе с широкой улыбкой. В распахнутых жёлто-красных глазах белый зрачок сузился на манер кошачьего, взгляд устремился к упавшему на колени графу, склонившего голову, как приговорённый к казни мятежник-смертник. — Оставьте этот несчастный вид побитой собаки для Его Величества, — расправив плечи дабы казаться внушительней, он продолжил, сложив руки над отъеденным до размеров шара животом, — или же, — граф поднял голову, устремив фиолетовые глаза полные слепой надежды, на герцога, — вы отдаёте восемьдесят процентов запасов зерна, скота, свои земли вместе с крестьянами в качестве приданного вашей дочери, конечно же со всем тем, что было оговорено до. И наша щекотливая ситуация остаётся между нами, а вы, граф, — показывает на того пальцем, — не теряете чести графини и старшей дочери, — кивает в сторону дома, — и конечно же своей головы, — широкая улыбка его светлости — не признак благосклонности или же доброты, ведь глаза того всё так же пылают садистически-ублюдским ледяным огнём. От него веет буквально гнилью, страданиями, вином и копчёной курицей. Герцог постелил очень мягкий капкан для не прозорливого графа, в который тот без оглядки угадил, но даже он не мог представить, что всё станет ещё лучше после его личного прибытия в поместье и встречи с наречённой невестой. «Быть такого не может» — думал герцог, когда приветственно целуя кисть руки в перчатке, ощутил лёгкий отголосок аромата лотоса.

— Согласен, — задыхаясь от облегчения повторял граф, — согласен, да, согласен! Благодарю, Ваша Светлость, за вашу милость! — припав лбом к дорожной гальке, он ощущал, как быстро-быстро колотится его сердце, как кровь приливает к потеющим от волнения конечностям. Условия выставленные Герцогом были мягко говоря грабительскими, предвещая его землям голод и холод на ближайшие несколько лет. Титулованные особы не подвязывают поясов на своих животах, когда не хватает пропитания, они грабят бедных несчастных крестьян, вуалируя оное под возросшей податью.

— Встаньте же, отец, не то местный люд подумает, что ваш будущий зять пользуется своим положением, — «а то, как же» — сарказм в мыслях графа не отображается на лице, пока тот поднимался, стряхивая пыль с одежды, — Его Высочество устраивает летний бал в честь дня солнцестояния. Подготовьте мою невесту к этому дню, — заканчивает герцог, разворачиваясь, ставит ногу на ступеньку кареты, от чего та скрипит и наклоняется.

— Но как быть с е…? — неприкрытая растерянность в голосе графа отражается на лице.

Поудобнее устроившийся на мягких сидениях кареты герцог, поворачивается к окошку, смотрит на графа распахнутыми глазами, надевая новую маску в путь, где перед простым народом он должен предстать в самом лучшем свете. Его лицо озаряется дубовой растянутой до ушей улыбкой, и в этот момент он может напоминать самого себя старого и настоящего.

— НЕ МОЯ ПРОБЛЕМА! — громогласно провозглашает Кёджуро, отдавая жестом приказ трогаться в путь.

***

Хмельные графины сменяли друг друга поочередно, гранёный бокал пустел с неприличной скоростью. Услужливый слуга, подливая очередную порцию благородно медной жидкости, старался не уронить ни капли, слишком драгоценно было пойло для его владельца.

Пребывая в глубокой задумчивости граф Кочо хмурил лоб, нервно постукивал носком сапога по ножке стула, покусывал ногти и внутреннюю сторону щеки, иногда чувствуя сладковато-металлический привкус крови.

Обдумывая своё решение несколькими днями позже, разум был его всё также затуманен. Наотрез отказавшись общаться тем вечером с кем-либо, он закрылся в своём кабинете, напившись до беспамятства. Просматривая позже днём документы, бухгалтерские книги, книги учёта запасов и книгу учёта душ, проживающих на территории его земель, голова шла кругом, понимая, в какую западню попал своими желаниями и амбициями, нашёптываемые женой тёмными ночами. Кровная месть молодого герцога Ренгоку была так искусно завуалировала в благородное предложение руки и сердца, что раскусить его удалось только спустя несколько лет. Как хорошо он играл убитого горем жениха, посылая лекарей один за другим, справляясь о здоровье его наречённой еженедельно, и ведь даже лекарственные травы высшего качества поставлял. Что уж говорить, если дал согласие графу жениться на усопшей невесте, чтобы их души могли встретиться в загробном мире. Разыграл первоклассное представление лишь для того, чтобы разорить род Кочо, опустошить земли и привести цветущий край в упадок.

— Запросил бы одну четвёртую, — размышлял граф в полузабвенном состоянии, поднося к губам напиток, — хорошо, две четверти, — и снова ставил стакан на подлокотник кресла, — но не три четверти моих земель! Тогда даже у маломальского барона земли да крестьян будет больше чем у меня… Я ве… — икает, — я ведь исправно выплачивал подать, отправлял соль, шелка, скот, в конце концов золото мимо носа аудиторов! — единым залпом осушив стакан, ставит его со всей силы на стол, от чего по основанию идет трещина. — Я делал всё для того, чтобы наладить с ним отношения и позабыть старые обиды… Чёрт бы побрал старика Шинджуро, — недовольно цокает языком, принимая новую порцию от слуги, и даже не замечает, что тонким ручейком из трещины по руке течёт хмель, — может. написать ему и спросить, какого чёрта творит его старший отпрыск? — поворачивает голову к слуге и жмурится от того, что двоится перед глазами, моргает несколько раз, но туман в голове не рассеивается.

— Напишите, Ваше Сиятельство, — от чего-то смотря на слугу, образ того плывёт размытым пятном перед глазами, выделяя непривычную белёсую шевелюру с каким-то бордовым чепчиком, да, кажется, разноцветные глаза. Граф щурится несколько секунд, прилагая все усилия сфокусировать своё внимание, — перепил, — заключает он, откидываясь в кресло. — Под… ик, — подай сюда перо и чернила! — командует, стягивая с себя сапоги, разминая затёкшие ноги.

— Как скажете, — совсем помутневший рассудок отключает все чувства, вопящие где-то на самых дальних и пока что трезвых глубинах подсознания, что что-то здесь совсем не так. Подвеска, освещённая в храме на день всех святых, холодила под слоями одежды кожу, как никогда прежде, а мешочек полыни в нагрудном кармане до этого момента не пахнущий так ярко, как сейчас, источал жар. Даже не замечает, что слуга не кланяется при уходе, а голос так и сквозит весёло-язвительной усмешкой.

Не прошло и минуты как чернильница с пером и пергамент лежали на столе, готовые к использованию. Подначиваемый алкоголем, чувствуемый себя обманутым, разорённым, оскорблённом, а от этого и злым, находящийся в душном кабинете, где канделябры пламенем дополнительно подогревают воздух, а за одно и плавят мозг, он начал писать письмо как никогда яростно, пропуская любезности, забыв о том, что такое хороший тон.

«Ну, здравствуй, старый друг-развратник, экс-герцог Ренгоку Шинджуро! Не помер ещё?

Молюсь за твоё здоровье, чтобы пойло и свинскую похлёбку хлебал до конца жизни.

Сынок твой молодец. Хуже мерзавец, чем ты. Мозги жене моей промыл, дочку невестой своей сделал. Перевернись там, как в гробу, на другой бок от этой новости. ХА-ХА.

Я знаю, ты там утешаешь себя мыслями о моей старшей дочери. Не надейся, что растоптав благородное имя моей Канаэ, сможешь тешить своё чёртово самолюбие, кусок дерьма. Гни в своей катакомбе с рабами, а мой дом снова поднимется с помощью твоего сынка.

Кста-а-а-ти, он на тебя не особо похож. Может жена покойная всё же гульнула разок, а?

С великой ненавистью, твой нелюбимый друг, граф Кочо

P.s. Гори в аду».

— Отправь, — запечатав письмо, поставив фамильный герб, отдаёт его только что вошедшему с новым графином слуге.

— О, — удивляется тот, видя, как граф пошатывается, даже сидя в кресле. Но задавать вопросы о том как же тогда он добрался до чернильницы и принёс её, если все обитатели поместья, включая прислугу находились в глубоком сне, ведь время перевалило далеко за полночь не стал. Мало ли огребёт ещё на свою бедную головушку. — В земли забвения? — удивляется вновь.

— Нет, в радужный ра… ик рай! — фыркает граф, неуверенно опираясь на стол, чтобы встать. Одна нога заплетается об другую, и он снова падает в объятия мягкого кресла, прикрывая глаза, погружаясь в долгий и беспокойный сон.

***

— Чем вы так довольны? — подозрительно щурясь спрашивает Гютаро скрипучим голосом.

— Шалость удалась, — подмигивает ему Доума широко улыбаясь.