Дневная суматоха накрыла с первым подъёмом, когда солнце ещё не взошло, а первые лучи едва виднелись из-за пустынных барханов в дали, вид на которые открывался с распахнутыми настежь из светлого древа дверями разделяющими балкон и опочивальню. С тех самых пор прошло не менее полутора месяцев, и за это время жизнь перестроилась с ног на голову, возможно даже в ещё более выгодную для него сторону, чем изначально предполагалось. Как знать.

Доума отнюдь не был глуп, пребывая в трезвом уме с момента первого пробуждения. Он отчётливо помнил то, что происходило во тьме, а позже открыв глаза, первое, что увидел, это было в полусумраке раздражённое, покрытое тёмными пятнами лицо Гютаро подсвечиваемое редкими солнечными лучами от которых тот даже не морщился, пробившимися через зазоры в тканях плотных штор, возникших из-за утреннего пустынного ветра где-то за стенами города-крепости. Недовольно что-то пробормотав, тот склонился в приветственном поклоне.

— Генерал, пора на собрание, — сказав это он снова поклонился, прошёл к узорчатым каменным дверям, взявшись за плетёные кольцевидные ручки несколько раз постучал. Двери отворились и в них вошли пара слуг, держа на подносах купальный графин, позолоченный тазик, несколько полотенец и палочку мисвака. — Солнце уже всходит, пора выдвигаться на утреннее собрание Шукетсу.

Рот Доумы расплылся в полуулыбке: — М-м-м, Господин призывает нас, — пропел. Неопределённо скривив рот в подобие натянутой улыбки-оскала, Гютаро ничего не сказав вышел из покоев, затворив за собой двери.

Усевшись на кровати, к нему поднесли небольшой столик, омыли лицо, руки и тело.

— Хозяин, — смотря в пол, тихо-тихо заговорил слуга, — погода сегодня будет жаркой, предпочтёте льняной кафтан? — спросил тот.

Доума неопределённо повёл плечами, замерев.

Хруст.

У него хрустнули кости в плечах. Настолько характерно человеческий звук, который он ни с чем не спутает. Кости людей имеют свой собственный звук, как отличительную от демонов черту. Крепитация.

Потрясающе. Радужные глаза возбуждённо загорели, вихрем заплясали в них витиеватые кляксы, вырисовывая в правом глазу «Вторая», а в левом «Высшая Луна».

— Хозяин! — хором проговорили слуги, падая ниц, прибивая голову к полу, вытянув обе руки над ней. — Молим забрать наши души, — сотрясаясь в рыданиях они ухватили его за лодыжки, всматриваясь обезумевшими полными слёз глазами в лицо. — Мы служим вам не менее десятка лет, — продолжил слуга, — просим, — мотнул головой, — нет! Молим, поглотите наши души в мир Вечного рая, где нет страданий и страха. Мы обещаем служить вашей ар… — не успевший закончить предложение слуга так и застыл с лицом полным мольбы на века, голова теперь его покоилась в руках демона, с лица которого не сходила улыбка. Брызги крови разлетелись во все стороны, украшая своим насыщенным бордовым цветом пространство вокруг. Тело было с легкостью отшвыряно ногой к стене, о которую оно глухо стукнулось, завалившись на бок. Кровавая лужа, образующаяся булькающим звуком крови вытекающей из разорванных вен расползалась как чёрная дыра захватывала пространство, окрасив большой кусок белоснежного ковра своим неповторимым цветом.

— Г-г-господ-дин, — дрожащий голос вывел Доуму из транса, завороженно смотрящего на рваные ошмётки границы кожи, под которыми виднелись несколько позвонков заботливо окутанных такими же рваными связками, мышцами, артериями.

— Как его звали? — спрашивает Доума, наматывая прядь волос на руку, тем самым разворачивая лицом усопшего к живому слуге.

— Ми-милад, — заикаясь отвечает побледневший слуга. Никогда прежде не видевший кровавых картин из последних сил он держится за ногу господина как за опору, борясь с желанием вывести наружу поздний ужин.

— Мила-а-ад, — на распев произносит демон. — Будь так любезен, прими мой подарок, — протягивает голову, — и принеси чистых одежд, — застывшему слуге хватило одного садистически-веселящегося взгляда господина, чтобы осознание произошедшего ударило по голове литрами ледяной воды приводя в кратковременное сознание.

Трясущимися руками на несгибаемых ногах он прошёлся с головой Милада будто на параде по всем коридорам, разнося негласный указ, оставляя за собой следы из капель крови, которые засохнут за пару минут, а после их влажными тряпками будут затирать служанки, глотая горькие слёзы по славному Миладу, бывшему до этого жестокого утра любимцем господина.

Перешёптывания о безумстве и невменяемости хозяина среди жителей генеральского дома закончились неделей позже, когда военный советник Гютаро был вышвырнут из кабинета генерала Доумы с перерезанным горлом, со вспоротым животом и кишками наружу, пытаясь правой рукой затолкать их обратно, ювелирно обрубленная в районе кисти левая ладонь обессилено висела вдоль тела держась на сухожилиях. Шатающейся походкой он вышел в главную залу обессилено рухнув на софу.

Бледность и зеленость не сходили с лиц служанок, коих в доме прибавилось заместо обезглавленных, расчленённых, четвертованных или же просто убитых слуг мужчин. Особо храбрая из новеньких служанок поднесла советнику несколько пропитанных отваром листьев глицинии бинтов, помогая зафиксировать кисть к руке.

— Потерпите, советник, — обращается она к шипящему сквозь стиснутые до скрипа зубы Гютаро, — старшие слуги рассказывали мне, что вы всегда были в милости у господина, за что же он вас так? — кивает в сторону вспоротого живота.

— Это не наш господин, — цедит он из последних сил захлёбываясь собственной пурпурной кровью, пока мир в глазах не заволокла пелена из мерцающих звёзд на ночном небе. Везучий демон не испустил свой последний дух, хотя тот был до ужаса близок. Очнувшись несколькими днями позже первым делом решает доложить о невменяемости рассудка генерала Государю, но оставляет эту идею немного подумав. Их чревоугодный Повелитель давно растерявший боевую и политическую хватку восседал на троне лишь благодаря трём старшим сыновьям, и скорее всего просто закроет глаза на пару дюжин убийств. Нет тела — нет дела. Но главное, сестра впадёт в немилость, собственно говоря, это был самый худший исход событий. Счастье слепо влюблённой младшей сестры стоит целой империи.

Вернувшийся на службу Гютаро более не возражал закрывая глаза на всё, что делал генерал. Не задавал вопросов, когда хозяйки домов любви молили более не забирать хорошеньких на личико сотрудниц.

— Прошу вас, — сквозь слёзы заплетающимся языком молила одна из них, — они последние красавицы в моём заведении из Красных земель, — ухватив за запястье демона пала на колени, разрыдавшись пуще прежнего. Чёрный кайял графита размазался по всему лицу, стирая яркий макияж, подчёркивая паутинку морщин вокруг глаз.

Стряхнув руки женщины, Гютаро бросил той в ноги шёлковый мешок набитый золотыми монетами, скомандовав солдатам вести девушек в дом генерала. После этого ни одна живая душа более не видела трёх прелестных цветков пустыни, чьи волосы отливали золотом, а в больших глазах отражалось безоблачное небо.

Забавляясь под покровом ночи с девицами, днём же Доума вёл привычный (теперь) образ жизни.

Величайшим открытием в новой жизни стала переносимость солнца в любом его виде. Был ли это прямой свет, редкие лучи, палящее нещадно в полдень, багряное на закате более не имело смысла прятаться от него. Омрачало лишь то, что сон к глубочайшему его сожалению оказался неотъемлемой частью существования, требовавший к себе внимания хотя бы раз в несколько недель. Голод же утолялся пищей разного рациона как демонического, так и человеческого. Доума не чувствовал недостатков в своём нынешнем теле, имея демонические силы наравне с человеческим фактором восприятия солнца.

Потрясающе! Потрясающе! Потрясающе! — повторял как вне себя, подставляя лицо для ласки ослепляющему глаза свету.

Однако теперь же у него имелись вполне чётко прописанные по протоколу обязанности по типу ежедневных собраний, заседаний, советов, военных учебных сборов, а суды кружили голову не хуже опьяняющего вина из глицинии, ещё одна прерогатива человеческой частицы, освободившая от оков.

Обмахиваясь веером из перьев марабу демон слушал молитвы посвящённые последователями ему, восхвалявшие его и превозносящие в статус бога, которым он уже позволял себе самому себя считать, после первой встречи с Повелителем.

Впервые в серебристой голове зарождались мысли о свержении и захвате власти, ведь так почитаемый им господин Мудзан этого мира был ничем иным как отъевшимся куском мяса, а по совместительству и их отцом. Запутанная родословная веселила не хуже дворцового шута, а личности, бывшие в его прежнем мире, иногда выражали желание покрутить пальцем у виска.

Но всё это отходило на второй план, когда тоненькая нить, связывающая его (по собственной инициативе) и единственное живое существо, будоражащее чувства давала возможность видеть её образ, изредка вторгаться в сны, и перехватывать выводящие из себя любовные письма Герцога Ренгоку, который по собственному мнению Доумы являлся смертником.

От вторжения в жизнь бывшего столпа его останавливала лишь одна маленькая, мерзкая, ненужная деталь в виде «невоенного времени в империи», ведь вся территория континента от горизонта, где всходит солнце, и где оно заходит, принадлежала его более не почитаемому отцу, императору великой империи Арбалес, его величеству Мудзану.

Кто бы мог подумать, что маленькая искорка в вечном сердце может разгореться до пожара размером с Великий пожар Хинкли, и в отличие от последнего потушить его под силу лишь одному человеку, что с достоинством держит удар, прилетевший от его светлости Герцога не того Ренгоку.