Безликими лицами дни сменяли друг друга. Фарфоровой куклой в светлых одеждах Шинобу сидела на террасе в позолоченном уютном кресле, утопая в книжных башнях. Морозный воздух приятно холодил самозабвенный мозговой штурм, устроенный с целью поглощения всех доступных источников знаний.

Наблюдавшая издалека старшая сестра тихонько хихикает. Забавно наблюдать, с какой жадностью младшенькая вгрызается в каждую книгу, фолиант или свиток. Выражение её лица порой настолько умилительное, что хочется подойти и, совсем как в детстве, потискать за щёчки. Сейчас она сосредоточена, а следом хмурится, потом улыбается, затем и вовсе краснеет. Тяготивший сердце долгие полтора года камень распадается, и наконец, высвобождает из своих оков. На глаза в очередной раз наворачиваются непрошенные слёзы счастья. Канаэ думает, что чаще обычного становится слишком сентиментальной. Но, лучше ведь так, чем чувствовать горечь утраты и бессилие от того, что ничем не можешь помочь.

Где-то в небе кружат причудливые птицы, время от времени о чём-то щебеча. Отвлечься бы на них, да на дикую природу, что окружает фамильное поместье графа Кочо. Удивительно, что за всё время проведенное в этом месте, над ним никогда не нависали грозовые тучи, не дул шквалистый ветер, и не лил непроглядной стеной дождь. На небе изредка появлялись причудливой формы облака, да светило яркое солнце.

Но красота природы ни в первый, ни во второй, ни во все последующие дни не привлекала никакого внимания.

***

Впервые открыв глаза, Шинобу разрыдалась. Чувства ударили приливной волной с такой силой, что с эмоциями невозможно было совладать. Казалось, что перед глазами сказочный мираж, который рассеется, как только сознание прояснится. Над изголовьем, склонившись к ней, стояла Канаэ. Лицо её было крайне обеспокоено, а в глазах читалась тревога. За ней стояли родители. В глазах матери застыли слёзы. Придерживавшему её за плечи отцу самому не помешала бы опора. Не веря в то, что дочь пришла в сознание, после долгих месяцев сна, он готов упасть на колени, благодаря всех богов. Чудо, на которое уже не было надежды.

— М-м, — первое слово звучит невнятным мычанием. Пересохшее горло зудело. Кашель, разрывающий лёгкие, больно бил по незажившим ранам. Опомнившись первой, Канаэ поднесла фужер с отваром к губам Шинобу. Обжигающе-горькая жидкость на удивление успокоила кашель. Подождав ещё мгновение и собравшись с силами, сказала совсем еле слышное: — Ма-ма, — и не узнав своего голоса замолчала.

Вырвавшись из объятий мужа, мать в несколько коротких шажков осела возле кровати, беря в свои руки едва тёплую ладошку младшей дочери. Слезы полились из глаз, размазывая своеобразный макияж.

До боли в сердце было нереально ощущать руки матери. Она была материальна, из плоти и крови. Это не фантом, не иллюзия, не галлюцинация, вызванная долгим сном. Это правда её мама. Живая и здоровая, сжимает её ладонь крепко-крепко, будто бы боится, что дочь испарится.

— Это чудо, — шепчет старшая сестра, в порыве счастья, крепко обнимая её. — Лекарь сказал, что ты больше никогда не очнёшься, — срывающимся голосом шепчет куда-то в районе макушки. — Что бессмысленно питать глупую надежду на твоё выздоровление, — Канаэ шмыгает носом и ещё крепче прижимает к себе, совсем позабыв о манерности.

В стороне стоит отец. Из глаз его струятся слёзы. Он словно врос в это место, не смея сделать и шагу. Его счастью нет предела. Радость сменяется облегчением. Теперь им нечего бояться.

***

Утерев сопли, слёзы, а затем, проплакав возле её постели ещё ни один день, мать и старшая сестра расцветали на глазах. Тёмные одежды сменялись яркими нарядами, а на смену слезливо-плаксивому настроению пришла пора «грандиозных» планов. Впервые о них с Шинобу заговорила мать, когда в один из вечеров занесла полюбившуюся яблочную пастилу. Нехитрая, но долгоиграющая сладость.

На подносе под серебряной тарелочкой лежал небольшой конверт.

— Что это? — спрашивает она у матери, рассматривая замысловатый герб на печати. Не припомнит бывший столп, чтобы видела до этого подобный.

— Письмо из герцогства Хоно, — забавно хихикнув, совсем по девичьи, графиня Кочо прикрывает лицо ладошкой, отводя взгляд от дочери к конверту. — Полагаю, его светлость герцог Ренгоку спешит справиться о Вашем самочувствии. Отец Ваш отправил ему весточку в тот же день, как Вы пришли в себя.

— Матушка, — брови вопросительно взлетают вверх, — герцог Ренгоку? Его светлость? О чём вы говорите? — пребывая в замешательстве, Шинобу силится вспомнить что-то подобное из биографии почившего Кёджуро Ренгоку, но ничего подобного в ней не было. К тому же среди охотников, да и столпов, людей, столь высокого положения, никогда не наблюдалось.

— Дитя моё, — взгляд графини делается тревожным. Прикладывая ладонь к своему лбу, протягивает другую ко лбу дочери. — Температуры у Вас нет. От чего же вы так удивлены?

— Известный мне Кёджуро Ренгоку погиб, матушка, — на слова дочери женщина громко охает, достаёт из рукава бумажный веер, нервно им обмахиваясь. — Ренгоку-сан пал в бою против Третьей Высшей Луны известного как Аказа, он был удивительным столпом и охотником на демонов, — настала пора графини пребывать в недоумении и беспокоиться о сохранности здравого рассудка дочери. Шептались как-то светские дамы об одном виконте, что проспал три года, а на четвертый очнувшись провозгласил себя миссией, бегал в чём мать родила, да смуту нёс в просвещениях своих о демонической армии, что придёт по души их. Обеспокоенный взгляд матери так и говорил: «Дитя моё, а не лишись ли Вы трезвости ума».

— Шинобу, доченька моя, всё ли с Вами хорошо? — особо взволнованно спрашивает графиня, всматриваясь в лицо дочери ещё внимательней. Личико её вот уже несколько дней румяно, глаза полны жизни, а носик при разговоре едва заметно дергается.

— Да, матушка. Благодаря вашей заботе я быстро иду на поправку, — не было уже в словах былой уверенности, с которой она говорила о смерти Кёджуро Ренгоку.

— Мне кажется, Вы немного устали. Пожалуй, я навещу вас завтра утром и мы продолжим наш разговор. Отдыхайте и набирайтесь сил, — поцеловав дочь на прощанье в лоб, она покидает спальню. Так и не найдя себе места, много позже, глубокой ночью, она отправит удалого гонца за лекарем, чтобы на рассвете они уже мчались к ним.

***

Просидев в сомнениях ещё с час, вновь берет конверт в руки, покрутив его и так, и сяк. Морально, небольшой кусочек бумаги, ощущается совсем тяжелым грузом. Что за чертовщина? Это чья-то злая шутка?

С момента пробуждения не отпускало странное чувство неправильности. Внутренний голос тихо, но вкрадчиво твердил: «что-то здесь не так.»

Вечерами, когда Шинобу оставалась одна, её одолевали разного рода мысли. Комната, в которой она очнулась, вовсе не похожа на ту, что была в помнившемся ей родительском доме. У неё был односпальный футон, а не поистине громадных размеров кровать с мягчайшим матрасом, белоснежным балдахином и парчовым одеялом. Не было и шёлковых простыней, и дубового стола, туалетного столика. Не было прислуги в забавных чепчиках, и не было шлейфа раздражающего аромата лотоса вокруг.

Тело её, как и у всех охотников, подвергалось ранениям, но мышцы не чувствовались до этого столь слабыми, что даже вес собственного тела казался неподъёмным. Ладони её были приятными на ощупь, будто в жизни не держали ничего тяжелее обеденной ложки. Совсем без заживших мозолей, мелких шрамов и царапин. Неужели за время, проведённое в долгом сне, волосы могли отрасти столь длинными, что при расчесывании касались пят.

Часто, во снах всплывали старые воспоминания. Балы, приёмы, светские беседы. Уроки этикета. Вечные замечания по поводу её осанки. Как она взбиралась на деревья, а не поспевавшая за шкодным ребёнком гувернантка, хваталась за сердце, охая и ахая. Конные прогулки и странная игра под названием «крокет».

Это были её воспоминания, иначе быть не может. Откуда же тогда такое чувство будто бы ты не на своём месте. Почему же тогда она не помнит Герцога Ренгоку, а знает Столпа пламени Кёджуро Ренгоку? Почему мать была ошарашена, когда она сказала, что он погиб? Где она, чёрт побери, находится в конце концов?

Казалось бы, плавающий на поверхности ответ, ускользал, как песок сквозь пальцы. Силясь вспомнить, что же было до момента пробуждения, в глазах тут же темнело, а мир кружился вокруг. Голова наливалась свинцом, причиняя невыносимую боль.

***

Несколько раз, особо мрачной и глубокой ночью, когда аромат лотоса особенно усиливался, ей мерещились в противоположном тёмном углу радужные глаза, неотрывно наблюдавшие за ней с нескрываемым любопытством. От кончиков пят и до самой макушки пробегал табун мурашек, ладошки потели, а спину холодило.

Одна часть её трепетала от страха, другая же металась в гневе.

Он вернётся, кричало подсознание. Однако, кто?

Как бы она не старалась, на ум ничего не приходило. Оцепенение спадало, а вместе с ним расплывалось наваждение. Однажды пересилив раньше времени страх, удалось даже позвать прислугу, чтобы наверняка проверить нет ли чего в том злополучном углу.

Молоденькая девочка опасливо покосилась, поднесла ночной фонарь, но угол был пуст. Посмотрев на хозяйку с плохо скрываемым понимаем та поклонилась, и вышла прочь.

Наутро эти инциденты казались просто разыгравшейся ночью фантазией не успевшего отойти от внезапного пробуждения рассудка. Но от чего же тогда всё было так реально? Почему эти глаза въедались под кожу, и каждый раз послевкусие чувства гнева приобретало новые оттенки.

Странным образом письма от герцога утром не было обнаружено, и дабы не вешать на себя ярлык сумасшедшей Шинобу приняла решение разобраться во всём.

Проверивший самочувствие этим же утром лекарь успокоил обеспокоенную графиню, списав всё на сны, которые юная леди Шинобу могла видеть во время своей болезни. Мол, смешались они с реальностью, но скоро всё пройдёт, и нечего волноваться попусту.

Окрылённая тем, что дочь полностью здорова, графина дала добро на свободное передвижение по территории поместья. Не теряя времени Шинобу направилась в библиотеку, позабыв о том, что туалет бы надо сменить, да причесаться, хотя бы отобедать. И даже это матушка простила в столь радостный день. Лекарь ведь предупреждал, что странности скоро пройдут, и дочь её будет как прежде блистать почти так же ярко, как старшая дочь.

***

Библиотека стала вторым «домом». С утра, в обед, вечером, ночью всё время её занимали исключительно книги. Чтиво было на удивление интересным ровно до того момента, как до бывшего столпа дошло, что это всё не сказка, а научный трактат. Причём написанный всего столетие назад.

В этот самый миг кусочки разбросанного по всему сознанию пазла начали тихо-тихо складываться, обрастая новыми воспоминаниями, новыми-старыми лицами, и ужасающим осознанием того, что это Она, но НЕ она.

Редактировать часть