В одиннадцатом часу из окрестностей станции Кайнан исчезли идущие на работу люди, их место заняли туристы. Очередной поезд выгрузил пассажиров, которые пройдут турникет и исчезнут в толпе. Кто-то войдёт — и поедем дальше.

Ёсихико стоял в тени на парковке под железнодорожным мостом и ждал Тацую. Рядом Амэномитинэ-но-микото прижимал к себе шкатулку с кандзаси сестры и нервно смотрел по сторонам.

— Я не понимаю, куда исчез господин Когане…

Лис пришёл на станцию вместе с Амэномитинэ-но-микото, который опять прикинулся Китадзимой, но потом Ёсихико отвлёкся посмотреть расписание, повернулся обратно — а Когане уже и след простыл.

— Возможно, у него появились срочные дела.

— Сказал бы хоть, если так.

Поскольку Когане был богом, Ёсихико мог вернуться в Киото, не дожидаясь его — всё равно лис легко найдёт дорогу обратно в дом лакея. Его волновало, что лис мог отвлечься на какое-то угощение и прямо сейчас пускал где-то слюни. Может, стоило поделиться с ним тем тортом?

— Хагивара!

Ёсихико почти не спал и не ел, поэтому сейчас даже не заметил, как со стороны станции появился человек, которого он дожидался.

— Прости, задержался.

Прямо к нему спешил Тацуя, с которым они расстались у храма сегодня же утром. Сейчас он уже пришёл на работу, поэтому был одет в футболку поло с логотипом магазина.

— Ничего страшного. Это ты прости, что от работы отвлекаю, — извинившись, Ёсихико указал взглядом на юношу возле себя. — Это Китадзима. Я привёл его, потому что он очень хотел встретиться с тобой.

Амэномитинэ-но-микото низко поклонился.

— Ты, вроде, уже приходил вместе с Ёсихико, — Тацуя озадаченно кивнул в ответ, всё-таки вспомнив прошлую встречу.

Амэномитинэ-но-микото шагнул вперёд и, нервничая, протянул Тацуе шкатулку.

— Если вы не возражаете, я возвращаю её. Премного благодарен, что вы разрешили Ёсихико взять эту драгоценную вещь.

Тацуя вскинул бровь — он не ожидал от подростка такой цветастой речи — но послушно принял шкатулку.

— Я хотел бы, чтобы вы хранили её и дальше. И, пожалуйста, не забывайте о моей сестре — о Тобэ Нагусе, — непринуждённо попросил юноша.

Тацуя вытаращил глаза. Ёдзи перевёл записку под крышкой шкатулки, так что Тацуя знал её содержимое и мигом понял, кто именно мог называть Тобэ Нагусу своей сестрой.

— Неужели ты… — он таращился на юношу, не веря своим глазам.

— Да, это я… может быть.

Юноша так и не решился твёрдо объявить себя богом.

Ёсихико усмехнулся.

— Мы нашли корону Нагусы, и благодаря этому я смог выполнить заказ. Оказалось, белая кандзаси принадлежала младшему брату Тобэ Нагусы.

Тацуя опустил взгляд на шкатулку, осторожно открыл крышку и ещё раз посмотрел на красные ракушки, некогда украшавшие кандзаси. Он не хотел слушать отца, поэтому наверняка не сразу согласится с правдой даже при виде таких доказательств, и всё-таки сейчас это уже вопрос времени — причём не слишком отдалённого.

— Прошу прощения, я хотел бы кое-что сказать. Я долго не решался произнести эти слова, но кроме меня это сделать некому, — решившись, продолжил Амэномитинэ-но-микото, видя растерянность на лице Тацуи. — Пожалуйста, выслушайте меня.

Несмотря на божественную сущность, Амэномитинэ-но-микото казался маленьким и щуплым на фоне Тацуи.

— Тобэ Нагуса, моя сестра, погибла из-за меня, — признался, наконец, бог, и его слова почти утонули в шуме прибывающего на станцию поезда.

Стоявший в тени Тацуя тихонько ахнул.

— Я стал править Кинокуни вместо сестры, но никак не мог отделаться от мысли, что на моём месте должна быть она. Она не погибла бы, если бы не защитила меня. Это она должна была выжить, а не я. Даже став богом, я без конца винил себя за это.

Ёсихико заметил, что Амэномитинэ-но-микото крепко сжал кулаки. Это только казалось, что слова даются ему легко, но Ёсихико помнил, как бог рыдал на станции. Ему пришлось как следует подготовиться, чтобы заговорить об этом.

— Но спустя много лет я растерял силу и до сегодняшнего дня не мог ничего вспомнить. У меня оставался один только страх.

И всё же он решил обратиться к Тацуе, бросаясь в погоню за человеком, который отринул всё и повернулся спиной.

— Благодаря лакею я вернул себе часть воспоминаний и кое-что понял. Ещё до того как сменить имя и стать богом-прародителем Киикокудзо, человек по имени Аятахико во многом полагался на других людей…

Не только он горевал по своей сестре.

Не только он любил королеву, которая настолько заботилась о своём народе, что хотела кормить его даже после смерти.

Не только он плакал, когда она умерла.

Многие люди горевали вместе с ним, помогали ему справиться с утратой, подбадривали и подталкивали.

— Ты не один, — сказал Амэномитинэ-но-микото, и слова его казались ярче даже июльского солнца. — Рядом с тобой всегда будут зримые и незримые помощники, если ты их не отвергнешь. Пожалуйста, помни об этом.

Тацуя стоял как истукан, его глаза растерянно бегали.

— Зримые… и незримые… — пробормотал он и снова опустил взгляд на шкатулку.

Хотя хозяйка этих украшений давно покинула мир, глядя на них, Тацуя почти ощущал на себе её дыхание.

Дыхание незримого человека.

— Почему ты говоришь со мной об этом?..

Тацуя не скрывал своего замешательства — до этого момента его с Амэномитинэ-но-микото ничего не связывало, а теперь бог вдруг обращался с тёплыми словами к человеку, который до недавнего времени считал богов бесполезными выдумками и даже отказался от должности лакея.

— Уж не благодаря ли его сестре? — полушутливо спросил Ёсихико у бога.

— Да, знакомство с Нанами сильно повлияло на меня, но причина не только в этом.

Амэномитинэ-но-микото неловко улыбнулся. На самом деле он просто не мог бросить Тацую одного: будучи младшим братом Тобэ Нагусы, он видел в нём родственную душу. Судьба явно неспроста свела вместе младших братьев двух замечательных сестёр, хотя между ними и было больше двух тысяч лет разницы.

— Ты знаешь мою сестру? — Тацуя потрясённо округлил глаза.

— Да. Это было несколько лет назад на мосту Китадзимы, откуда видна спортивная площадка возле реки.

Тацуя уставился на землю, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Китадзима… — он вдруг поднял голову. — Да, точно, она говорила об этом.

Тацуя вновь посмотрел на юношу перед собой, раскапывая в памяти разговоры с сестрой.

— Она много говорила о Китадзиме, который не знает правил бейсбола…

Амэномитинэ-но-микото вздрогнул и вытаращил глаза.

— Вы тоже помните меня?..

Даже на фоне страха бога перед тем, что однажды утром он не вспомнит и собственного имени, он верил, что хотя бы один человек в мире не забудет его. Но сейчас даже память о той девушке начала размываться. Амэномитинэ-но-микото казалось, что скоро никто уже и не вспомнит Китадзиму, который нашёл себе убежище на том мосту.

— Она просила меня найти Китадзиму, когда у меня будет время… и научить его играть в бейсбол.

Память об облике Китадзимы передалась от сестры брату.

Память о фрагменте бога по имени Амэномитинэ-но-микото.

«Давайте! Не сдавайтесь! Бегите!».

Ёсихико посмотрел по сторонам, будто бы услышав чей-то голос. Но рядом никого не было. Зато бог, на глазах которого вновь проступили слёзы, начал неуловимо светиться.

— Амэномитинэ-но-микото…

— Лакей! Мне кажется, теперь у меня всё получится! — Амэномитинэ-но-микото перебил Ёсихико, безуспешно вытер слёзы и широко улыбнулся. — Я смогу вернуть себе позабытый облик!

С этими словами Амэномитинэ-но-микото бросился бежать.

Худые ноги несли размахивающего руками бога над бетонными плитами парковки. Он запрыгнул на бордюр и вдруг взмыл в небеса, будто устремившись к слепящему солнцу по незримой лестнице.

— Э? Серьёзно?!

Ёсихико проводил убегающего бога ошарашенным взглядом, не в силах переварить происходящее. Рядом ахнул Тацуя.

Одежда бегущего Амэномитинэ-но-микото ветшала и исчезала, уступая место плотным одеяниям из звериных шкур. На каждом шаге бог и сам становился выше и сильнее, ноги обросли крепкими мышцами и теперь, казалось, могли донести его куда угодно. В загорелых руках появился практичный, остро заточенный меч, а длинные волосы собрались в пучок на макушке, скреплённый сверкающей белой кандзаси.

— Так вот он какой… настоящий Амэномитинэ-но-микото…

В нём уже было не узнать щуплого парня с собранными у висков волосами, ожерельем с магатама и бутафорским мечом, усыпанным драгоценными камнями.

Теперь это был самоотверженный защитник Киикоку, получивший эту землю в наследство от своей сестры.

Уважаемый человек по имени Аятахико, после смерти ставший богом Амэномитинэ-но-микото.

Взбежав по невидимой лестнице, бог призвал перед собой облако, встал на него и развернулся. Лицо его казалось мужественным, хоть и сохранило знакомые юношеские черты.

— Лакей и младший брат. Я не знаю слов, которыми мог бы достойно отблагодарить вас, — несмотря на огромное расстояние, голос звучал ясно и чётко. — Я не думал, что хоть раз вновь почувствую эту мощь. И благодарить я должен лишь вашу заботу.

Прекрасный, мужественный бог ослепительно светился, стоя на поднимающемся облаке.

— Пожалуй, я наслажусь объятиями небес Кинокуни, пока эта форма не покинула меня. Слишком уж жалко просто вернуться в храм.

Бог улыбнулся Ёсихико и Тацуя, отвечая на их ошарашенные взгляды, и посмотрел в небеса, будто что-то в них выискивая.

— И если вдруг встречу потерявшуюся девочку — скажу ей, чтобы возвращалась к семье.

Стоило Амэномитинэ-но-микото договорить, как свет вокруг него вспыхнул ещё сильнее. Он сиял словно солнце, и Ёсихико пришлось заслонить глаза рукой. Вдруг с небес ударил порыв ветра и отозвался в ушах не только свистом, но и звоном божественной кандзаси.

Эхо ясного звона текло по ушам чистым ручьём — это украшение будто радовалось тому, что вернулось к своему сильному хозяину…

Когда ветер стих и Ёсихико с Тацуей боязливо подняли глаза, Амэномитинэ-но-микото уже не было. Над головами виднелось лишь ничем не примечательное июльское небо, солнце висело лишь одно, и только синева небес казалась чуть глубже от его яркого света. По кольцу неподалёку проехало такси, обдав футболку Ёсихико горячим воздухом.

— Э-э… Слушай, Оно, ты ведь тоже это видел? — нарушил Ёсихико тишину недоумения и растерянности, которая повисла между ними.

Может, он просто получил тепловой удар и воображал невесть что?

— Кажется, видел… — неуверенно ответил Тацуя, не скрывая своего смятения и без конца бегая взглядом.

Снова повисла тишина, нарушаемая грохотом поезда, едущего по мосту над их головами. Он остановился на станции, еле слышно прозвучало объявление, и поезд поехал вновь. Из ступора парней вывёл лишь клаксон машины, заезжающей на стоянку. Опомнившись, они дружно отошли к стене.

— Знаешь, что… — пробормотал Тацуя, глядя вслед исчезнувшему Амэномитинэ-но-микото. — Кажется, работа лакея лучше, чем я думал.

Ёсихико подумал, что ослышался, и недоумённо посмотрел на товарища.

Тацуя слабо улыбнулся и опустил взгляд на деревянную шкатулку и алые украшения.

— Осталось только показать их отцу.

— Оно…

Неужели это жаркое лето всё-таки растопит лёд?

— Ладно, мне уже пора… — Тацуя бросил взгляд на часы на кольце и закрыл шкатулку.

— А… Ах да, у тебя же работа, — Ёсихико невразумительно улыбнулся и помахал рукой, не зная, что ещё сказать.

— Счастливо добраться до дома, — сказал Тацуя и пошёл в магазин, но почти сразу остановился, потому что из его кармана раздался звонок мобильника.

— Прямо сон наяву какой-то… — пробормотал себе под нос Ёсихико, доставая из сумки молитвенник.

Он и сам не заметил, когда именно поверх имени Амэномитинэ-но-микото появилась красная печать с изображением кандзаси. Увидев её, Ёсихико медленно вздохнул, испытав прилив облегчения. Скорее всего, возвращение прежней формы Амэномитинэ-но-микото — лишь временное явление, которое Ёсихико уже видел на примере Хитокотонуси-но-оками. Вскоре он снова превратится в щуплого парня, но продолжит изо всех сил защищать Киикоку.

— Но ничего, он даже худой и с маской на лице не так уж плох, — Ёсихико улыбнулся, машинально поглаживая печать.

— Что?.. Хорошо, я понял! — вдруг раздался за спиной голос Тацуи, заставив Ёсихико обернуться. — Сейчас буду! — воскликнул Тацуя на тон ниже обычного, закончил разговор и застыл на месте, словно выпав из реальности.

— Что случилось? — спросил Ёсихико, подойдя к товарищу, но Тацуя заметил его лишь спустя несколько секунд.

— Моя сестра… — проговорил он словно в бреду. — Они сказали, она… произнесла своё имя.

Тацуя моргнул, борясь со слезами. Казалось, он и сам не верил в эти слова, пока не произнёс их вслух.

Что это — чудо, случившееся спустя четыре года?

Или же то, о чём сказал им стоявший на облаке бог?..

Тем временем Ёдзи, гулявший по территории храма и протиравший сонные глаза, вдруг ощутил порыв сильного ветра.

— А…

На сей раз это было не слабое, вялое дуновение, которых стало так много в последние годы, а могучий, освежающий порыв, словно спустившийся с самих небес. Одежда священника громко хлопнула, волосы растрепались, щёки ощутили прохладу. Ветер ворвался в молельный павильон, наполняя его лёгким запахом морской соли. Фурины, которые Ёдзи подвесил к потолку, дружно зазвенели, словно пробуждаясь ото сна.

Длинные и короткие, громкие и тихие, чугунные и стеклянные — все они пели на разные лады, шелестя подвешенными листками; все дрожали, звеня чистыми голосами. От хора непохожих, но прекрасных мелодий Ёдзи мерещилась радуга как после грибного дождя.

— Во-от, вот такого ветра я и ждал! Только от него фурины звенят как надо! — Ёдзи набрал полную грудь щекочущего нос воздуха, словно ненадолго вернувшись в детство, проведённое в этом же храме.

Среди звенящих в молельне фуринов был и ракушечный, который в своё время сделала семья Тацуи — сегодня утром он решил всё-таки оставить его в храме.

— Да, прекрасный ветер… — повторил Ёдзи, посмотрев на этот фурин, и с улыбкой уставился в небеса.

Но ему было не суждено насладиться симфонией — в кармане заиграл телефон.

— Кто там так невовремя?! А, Тацуя… Алло. Э-э, что?

А фурины все исполняли свою нежную песню, подгоняемые игривым ветром и наполненные узами всех семей, которые их делали.