— М-мама…

Сион знал, что взрослые ненавидят, когда запинаются, — и всё равно ничего не мог с собой поделать.

Для каждого ребёнка мать — существо особое. Сион не был исключением.

Просто смысл этой особости у него разительно отличался от того, что вкладывают в него обычные дети.

К отцу мальчик испытывал страх и неизменное отвращение. Чувства же к матери были двойственными.

Да, он боялся её тоже.

Но, как ни странно, именно в самые тяжёлые минуты он неизменно искал взглядом её лицо.

Должно быть, потому что мать всегда попрекала его слабостью — а именно к слабости он и возвращался снова и снова.

Очень давно, лишь однажды.

Когда он лежал, сломленный избытком закачанной в него жизненной силы, — она отнеслась к нему с нежностью. Лишь раз. Только это воспоминание и осталось.

— Тебе нечего взять с собой?

Так было и сейчас.

Сион боялся её — и всё равно тянулся к ней взглядом снова и снова.

Он прекрасно понимал, что в этих холодных глазах нет и тени той единственной нежности — только привычный отказ. Понимал — и всё равно смотрел.

— Нет.

В отличие от давешнего «мама», этот ответ прозвучал чётко.

Абигейл повела плечами и пересекла комнату плавным, привычно-величественным шагом, направившись к кровати.

Она подняла мятую, потемневшую от времени тряпичную куклу с края большой постели и взглянула на Сиона.

— Вот это.

Двумя пальцами держа мягкую игрушку, Абигейл резким движением бросила её в сторону сына.

Сион машинально поймал куклу и уставился на мать с растерянным видом.

Зачем она… зачем это…

— Забери. Это же твоя вещь.

От этих слов Сион осторожно, словно нехотя, принялся вертеть куклу в руках.

Для маленького Сиона эта игрушка была едва ли не единственной роскошью в его жизни.

В тот страшный зимний день, когда ему было так больно, мать вложила ему в руки именно эту куклу — единственную, что у него была.

— В эту комнату придёт новый хозяин.

Сион уже набрал воздуха в грудь — хотел робко спросить, можно ли писать ей письма. Но в этот самый момент голос матери хлестнул его — разом по ушам и по сердцу.

— Придёт ребёнок сильнее тебя, с меньшим числом слабостей.

Абигейл смотрела на сына сверху вниз — всё с тем же бесстрастным лицом, как всегда.

— Ему такой хлам не понадобится. Поэтому забирай. Я не хочу оставлять здесь твои следы.

На губах Сиона мелькнула холодная усмешка.

Это было так похоже на мать — этот рассудочный расчёт, это нежелание терпеть даже малейшие потери: освободить место, заполнить новым материалом, не оглядываться.

Ну конечно. Иначе и быть не могло.

Моя мать — всегда такая разумная. Ей незачем хранить общие воспоминания с кем-то вроде меня.

— …Благодарю вас.

Сион вежливо склонил голову и без промедления повернулся спиной.

Он уходил — из комнаты, которая никогда и не была его — шагом ровным, без сожаления и без печали. Обычным шагом.

Тук. Дверь захлопнулась — мальчик исчез за ней.

В комнату не проникало ни единого луча: шторы были плотно задёрнуты. Абигейл медленно, очень медленно обвела взглядом это пространство.

Массивное кресло, на которое маленький Сион с таким трудом взбирался.

Тёмное, всегда застеленное по линейке тяжёлое постельное бельё.

Огромный книжный шкаф, на полках которого не стояло ни единой детской книжки.

Там всё иначе.

Абигейл сама не заметила, как вспомнила Клои Лиандер — девочку, умевшую улыбаться без тени на лице.

Если это место, где маленький ребёнок может расти с такой улыбкой, — там, должно быть, всё совсем не так, как здесь.

Но задумчивость длилась лишь мгновение.

Абигейл уже отвернулась — с прежним холодным лицом, словно никакой задумчивости и не было, — и быстрым шагом вышла из комнаты сына. Комнаты, в которую ей уже незачем было возвращаться.

***

— …Говоришь, провалился.

На риторический вопрос господина раб не ответил.

Не мог ответить. Потому что на шее распростёртого перед господином Санрайдера Гревиса…

— К-кхх…

…давило что-то, с чем не совладало бы никакое тело оборотня.

— Я же объяснил тебе, как надо действовать.

— П-простите………………

— Подготовить запасных свидетелей на случай непредвиденного. Заблаговременно пустить слухи среди главных родов на каждой территории.

— Х-хрр………………

— И после всего этого — провалиться. И позволить отнять у меня жертву, предназначенную стать моей новой плотью.

Тот выдохнул — и в ту же секунду крики Санрайдера стали несравнимо более жалкими и отчаянными.

— Г-господин! Пожалуйста, пощадите………………!

— Замолчи.

— М-мф!

Одним жестом заткнув рот рабу, мужчина раздражённо свёл брови.

Остальные жертвы ладно — но Сиона Демоса следовало вернуть любой ценой.

Более идеального сосуда, выкованного в точности под это тело, попросту не существует.

Бесполезный червяк.

Недовольно глядя на слугу — кровь уже шла у того из глаз и носа, — мужчина щёлкнул пальцами и снял внушение.

Ах.

Только сейчас Санрайдер осознал, что сжимал собственными руками собственное горло — и с жадностью, задыхаясь, забился на полу, глотая воздух.

— Передай Абигейл: пусть пришлёт жертвенный экстракт из запасов. Придётся хотя бы его принять.

— Д-да………………

— Тьфу. Глава рода — а в шпионах у Демосов, небось, и то толку больше было бы………………

Санрайдер на дрожащих ногах кое-как прополз в тёмный коридор и скрылся за последней дверью.

Лишь когда стих даже звук его неровных шагов, мужчина медленно вытянулся во весь рост и взобрался на старое дерево.

Тук-тук-тук — там и тут с него осыпалась потускневшая, ломкая чешуя.

Как жаль.

Он знал, что несколько молодых жертв поправят дело быстро, — и всё равно было жаль терять чешую.

Мужчина скривился и начал перебирать прошлое.

Те времена, когда он применял способности снова и снова — а дыхание не сбивалось ни на миг.

Тогда можно было касаться прямых наследников любого рода — и достаточно было нескольких свежих жертв, чтобы немедленно восстановиться.

Тогда даже прямые наследники рода Гревис, которых он выращивал и объезжал годами, подчинялись ему легко, точно дыхание.

И как только я докатился до этого — когда даже добыть жертву стало так мучительно трудно……………

В глазах мужчины, погружённого в воспоминания, мелькнула жажда крови.

Он вспомнил того, кто стал причиной всего этого: Лусиан Лиандер.

Восемь лет назад неудавшееся внушение нанесло ему глубокую внутреннюю рану.

Он был уверен, что всё пройдёт как со всеми предшественниками.

До сих пор оставалось загадкой, как этот человек в последний момент вырвался из-под внушения.