Мелисса молча слушала — и плечи её чуть опустились.

— Так вот почему ты так рассердилась, когда я предложила поесть крольчатины…

— Угу… дядя противный…

Клои снова шмыгнула носом — видно, воспоминание всплыло само собой. Мелисса нежно провела ладонью по щеке дочери и спросила:

— Почему ты мне не сказала?

— …

— Мама бы помогла. Не пришлось бы так терзаться. Почему ты не сказала?

— Думала… маме будет неловко…

Клои прижалась щекой к маминой руке, словно желая удержать тепло, и пробормотала с виноватым видом:

— Мама — волчица, и папа тоже хищник… а я одна кролик. Это же странно. Вот и…

Голос становился всё тише. Мелисса закусила губу.

Она глубоко вздохнула, опустив взгляд. Клои невольно стала следить за выражением её лица.

— Клои.

Мелисса прошептала твёрдо, как камень:

— Будь ты хоть кроликом, хоть дождевым червём — ты моя дочь.

В мокрых зелёных глазах девочки, похожих на лес после дождя, отразились золотистые глаза матери — теплее солнца.

Голос, которому хотелось верить больше, чем кому-либо на свете, который давал покой, какого не найти нигде больше, — проникал в самые дальние уголки сердца Клои, как солнечный свет.

— Что бы кто ни говорил, какую бы чушь ни нёс — ты моя дочь. Я тебя родила, я тебя растила, ты — дочь, которую я люблю больше всего на свете.

Этот голос заглушил воспоминания о страшных ночах.

Унял проклятые голоса из прошлой жизни, что тянулись за ней через смерть.

— Так что отныне — если будет что-то тяжело, обязательно скажи маме.

Мелисса говорила твёрдо — и вдруг разом обмякла, брови поникли.

— Узнавать вот так, после… маме очень больно, знаешь.

На эти слова слёзы, стоявшие в глазах Клои, наконец скатились по щекам.

Облегчение и исцеление захлестнули её одновременно с острым чувством вины.

Ведь мама так верила в неё — а она сама, честно говоря, на миг усомнилась в маме.

Пусть это было лишь мгновение. Пусть старые раны на секунду помутили разум. Но сомнение было — это правда.

— Ой, моя деточка. Ну что ты плачешь.

Клои чувствовала, как слёзы катятся по щекам, и мысленно складывала ладони в поклоне.

Прости, мама. Прости.

Я плохая дочь.

Дочь, которая не смогла тебе доверять.

Но произнести это вслух было нельзя.

Нельзя было ранить маму этими словами.

Не было ни малейшего желания облегчить себе душу за её счёт.

И — прежде всего — нельзя было рассказывать о прошлой жизни, которая довела её до таких мыслей.

Нет уж, ни за что больше не усомнюсь в маме!

Клои мысленно фыркнула — и широко раскрыла руки, крепко обнимая маму.

— Мам, мам, слушай.

И передала ей единственное, что было настоящим.

— Я тебя люблю больше всех на свете.

— Ох ты.

От этих слов, произнесённых сквозь слёзы, Мелисса тихо охнула и прижала дочь к себе ещё крепче.

— Мама тоже, мама тоже любит Клои больше всего на свете.

«Люблю». От этого слова Клои почувствовала, как Ли Аён, жившая внутри неё, помахала рукой — и исчезла.

Будь счастлива, Клои.

С этими словами та, в ком не было ничего, кроме боли — мать и отец из прошлой жизни, ставшие теперь лишь ощущением насилия — медленно опустилась в вечную темноту.

Прощай.

Клои прошептала напоследок — желая той, что прожила жизнь в боли и ушла с лицом в синяках, обрести наконец покой.

Прощай. Иди с миром.

В этот миг, когда печаль и радость переплелись воедино,

слёзы высохли, взгляд прояснился — и Клои увидела кое-кого, стоявшего поодаль в неловкой позе.

О…!

Но стоило Клои его заметить — и лицо её, только что засветившееся, через секунду снова стало нерешительным.

Она ещё не знала, как к нему обращаться. Внутренне не была готова.

Лусиан Лиандер стоял поодаль и никак не решался подойти. В одной руке он держал целую охапку баночек с заварным пудингом — явно для неё.

Клои заметила, что он поглядывает на маму. И сама украдкой косилась на маму — только бы та заметила.

Мелисса, почувствовав что-то по ёрзанью дочери, чуть отстранилась и обернулась.

Клои не видела выражения маминого лица — та стояла к ней спиной.

Но что лицо было нехорошим — в этом Клои была уверена.

Потому что Лусиан, и без того топтавшийся в нерешительности, опустил взгляд ещё ниже.

Одним взглядом остановив Лусиана на месте, Мелисса снова повернулась к дочери.

Клои — кролик до мозга костей, робеющий перед сильными, — инстинктивно оскалилась в самой обезоруживающей улыбке.

— Клои.

Довольная ответом, сильнейшая в этих краях улыбнулась мягко и спросила:

— Клои, скажи мне — чья ты дочь?

— А, мамина…!

— Правильно. Ты мамина дочь.

Мелисса поцеловала Клои в щёку — в награду за верный ответ.

От неожиданно сильного притяжения Клои слегка покачнулась. Мелисса подхватила её и добавила:

— Каким бы зверем ты ни была, кто бы ни был твоим отцом — это всё неважно. Важно только одно: ты моя дочь.

Слова явно были сказаны с оглядкой на кое-кого за спиной. Клои покосилась на этого кое-кого — он и правда выглядел слегка уязвлённым — и набралась смелости возразить:

— …Н-но разве это совсем-совсем неважно?

— …Что?

— Ну, второе… разве оно не немножко важно?

Зрачки Мелиссы расширились.

Как у волка перед прыжком.

Как у хищника, который в одно мгновение может проглотить крольчонка целиком.

— Клои, милая… что ты имеешь в виду?

— А, нет, ничего! Просто так сказала! Ерунда!

Ха-ха-ха! Трусливый кролик по природе своей немедленно ретировался и юркнул в мамины объятия.

— Конечно! Важнее всего то, что я мамина дочь! Ну и всё, больше ничего!

Мелисса удовлетворённо улыбнулась и рывком подхватила дочь на руки.

Клои обвила руками мамину шею и так и не решилась встретиться взглядом с Лусианом.

В уши ей тихо лилось мамино мурлыканье.

— Ну что ж, пойдём тогда к дяде? Он говорил, что принёс шоколадное печенье. Бежим скорее!

Мелисса прошла мимо Лусиана — безмятежно, не оглянувшись.

Словно охапки пудинга у него в руках не существовало.

Словно его самого не существовало.

Провожая взглядом удаляющуюся фигуру Лусиана, Клои робко подняла руку.

Увидимся потом.

Неловкое, почти режущее слово — и всё же слово, которое хотелось хотя бы раз прошептать сегодня — она тихо произнесла про себя.

…Папа.

***

Вернувшись в зал на руках у мамы, Клои обнаружила, что заседание ещё не началось.

Она тихо уселась на своё место и покосилась на Лусиана — тот сидел далеко, на другом конце зала — потом снова посмотрела вперёд.

Там, с бесстрастным лицом, неподвижный как деревянная кукла, сидел Сион.

Клои смотрела на его бледное лицо, на тело, которое не шевелилось ни на миллиметр, — и перевела взгляд на соседнее кресло.

— Дядя.

— А?

— Я хочу есть.

Блейк уставился на племянницу так, будто только что услышал о конце света.

— Шоколадное печенье.

Клои смотрела на него совершенно спокойно и невозмутимо потребовала:

— Всё что есть — отдавай, дядя.

— Д-даю! Всё отдам!

Блейк торопливо отложил потрёпанные бумаги и полез по карманам.

На стол перед Клои посыпались всевозможные сладости.

— Помощник! Принеси молока. И апельсинового сока, и пирожных!

— Есть!

Хе-хе. Клои пропустила дядины слова мимо ушей и взяла самое маленькое печенье.

— Ешь побольше. Детям главное — хорошо питаться.

— Угу.

— Доешь угощение, а потом пойдём обедать. Дядя приготовит самое вкусное, что только есть.

— Угу, угу.

Блейк немного понаблюдал за тем, как племянница сосредоточенно жуёт, — и взгляд его сам собой скользнул к другому ребёнку в зале.

Сион, которому наверняка тоже хотелось есть, сидел тихо — совсем не так, как Клои. Ни тени собственной воли.

Контраст с племянницей был разительным, и на душе стало нехорошо.

Но это чувство длилось недолго.

Потому что в памяти Блейка вдруг всплыл образ, который он видел совсем недавно.