45

На самом деле люди в мире, где жил Чорон, не были передовой расой. Человечество спустя 1000 лет, наоборот, сильно деградировало по сравнению с прошлым. Даже использование быков для возделывания полей - всё это было делами давно минувших дней. В 21 веке весь человеческий труд в производстве заменили машины. Даже если Рам наложил какое-то проклятие, из-за которого люди не могли заниматься земледелием, при наличии техники не было бы нужды вступать в союз с новыми людьми, чтобы работать в поле.

Чорон, не заметив смятение на лице человеческой женщины, погрузился в собственные сожаления и после минутного молчания с унылым видом добавил:

— Всё равно… так грустно, что всё слишком сильно изменилось. Было бы хорошо, если бы хоть что-то осталось от прежних времён.

— Ты… жил здесь раньше? — спросила Е Чжу, широко раскрыв глаза. Он и при входе в деревню говорил так, будто хорошо знал эти места.

Чорон ничего не ответил и двинулся вперёд. Из-за этого цепь натянулась, и Е Чжу вынуждена была пойти за ним.

«И надо же быть до такой степени похожим на своего хозяина».

Но не успела она разозлиться, как Чорон тихо сказал:

— Я не собирался возвращаться так рано…

— Что значит рано? Прошло несколько десятков лет, самое время вернуться. Посмотри на это с хорошей стороны.

Чорон сердито взглянул на Е Чжу и закричал:

— С какой ещё хорошей стороны?! Это ведь всё из-за тебя, сестрица! Хнык.

Поскольку это она первой пришла на Восточный континент, ей ничего не оставалось, кроме как промолчать. От Чорона исходило такое уныние, будто он и правда не хотел возвращаться в эту деревню. Смотря на его поникшие плечи, Е Чжу почувствовала, как у неё сжалось сердце. Ведь она и сама, покинув дом, уже так долго мучилась. В каком-то смысле они с ним были товарищами по несчастью. Она хлопнула его по плечу и нарочито бодро спросила:

— Какой была деревня, когда ты здесь жил? Хорошо было?

— Это было так давно, что я уже и не помню.

— Да ладно, ну хоть какие-то особенные воспоминания должны же быть?

— У меня воспоминаний о жизни в рабстве у людей гораздо больше, чем о том, как я здесь родился и рос.

— Что? — спросила Е Чжу, подумав, что ей послышалось. Словно в подтверждение, что это не пустые слова, медленно шагая, Чорон сказал:

— Каждый день, когда я просыпался, я видел перед собой потолок тюремной камеры, а к ноге всегда была прикована цепь с тяжёлым свинцовым грузом. В таком положении я либо весь день бродил по берегу и ловил рыбу, либо работал в поле. Помню, как доедал остатки человеческой еды, а потом, боясь опоздать на работу хоть на минуту и попасть под удары плетьми, расталкивал товарищей и бежал. Мне так часто снились кошмары, что я старался ничего не вспоминать и теперь действительно не помню… Сестрица?

Когда его руку дёрнуло и цепь туго натянулась, пустельга вздрогнул от удивления и умолк. Обернувшись, он увидел, что Е Чжу стояла и смотрела на него.

— Сестрица, почему ты вдруг перестала идти?

— Поэтому... — она почувствовала, как у неё перехватило дыхание, и кашлянула, прочищая горло, а затем снова заговорила: — Поэтому ты сбе… сбежал?

Чорон подпрыгнул и начал отрицать:

— Э-э, что значит сбежал?! Я не сбегал!

— Тогда... тогда почему ты покинул деревню?

— Хозяин сказал, что если я буду с ним путешествовать, то, возможно, он сможет дать мне то, чего не мог дать раньше... Но, сестрица, почему у тебя такое лицо?

Чорон посмотрел на Е Чжу и недоумённо склонил голову набок. Только тогда она поняла, что её лицо было до странности искажено.

«Почему ты говоришь об этом так спокойно? Почему ты говоришь так, словно ничего не случилось, словно это сущий пустяк?»

Слова, готовые сорваться с языка, подступили к самому подбородку, и она с трудом сдержала их, отчего в горле запершило. Глядя на одну и ту же деревню, Чорон и она думали о совершенно разном. Пока она всего лишь беспокоилась о возвращении домой, он из-за неё каждый миг проживал в муках. Она совсем забыла. Ведь он рассказывал ей ещё в пустыне, что из-за кандалов, которыми он был скован десятки лет, его нога плохо росла, и на ней даже остался шрам. А она не выдержала и нескольких часов в одном наручнике, капризничала и ныла, пока её не выпустили.

«Это всё моя вина».

Она пришла на Восточный континент и теперь из-за того, что настояла на этой прогулке, бередила старые раны Чорона, о которых он не хотел вспоминать. В носу защипало так, что стало больно. И стало так горько, что она даже разозлилась на Чорона за то, что он довёл её до такого состояния. Е Чжу посмотрела на него покрасневшими глазами.

— Значит… ты до сих пор не получил свою великую награду?

— Э-э, Хозяин сказал, что время ещё не пришло…

— Ты… ты что, идиот? Почему ты до сих пор не получил плату и работаешь задаром? Я же тебе ещё в пустыне говорила, чтобы ты быстрее её потребовал, говорила или нет?

Собиравшийся было возмутиться, почему его назвали идиотом, Чорон быстро подскочил к Е Чжу.

— Сестрица, ты плачешь?

Она низко опустила голову. Чорон попытался заглянуть ей в лицо снизу, однако Е Чжу быстро вытерла глаза рукавом, чтобы он ничего не увидел, и вскинула голову. Чорон отшатнулся, и в тот же миг она выпалила:

— Чёрт, кто плачет?! Ты ведёшь себя как дурак, поэтому я злюсь!

— Сестрица, у тебя глаза красные.

— Я покраснела от злости! Из-за тебя! Потому что ты меня бесишь и раздражаешь! А-а, как же я зла!

Разгорячённая и пыхтящая от гнева, Е Чжу вдруг встретилась взглядом с ясными золотистыми глазами пустельги и в тот же миг почувствовала, как напряжение, сковавшее всё её тело, разом спало. Ведь нужно сказать всего одно слово. Всего одно.

— Прости.

Наконец по щекам Е Чжу покатились слёзы величиной с горошину. Глаза Чорона округлились.

— А? Ч-что? За что вдруг?

— Прости, что я пришла на Восточный континент и заставила тебя вспоминать то, что ты не хотел. И прости, что я так настаивала, чтобы ты снял цепь. Прости за всё. Прости, Чорон, — сказала она срывающимся на плач голосом.

— Сестрица, не плачь. Тебе не за что извиняться.

Чорон растерянно протянул руку и стёр с её щеки слезинки. Но они продолжали течь снова и снова, и он, ещё больше смутившись, начал мотать головой:

— Это не твоя вина, сестрица! Это было так давно, я уже и не помню ничего толком. Так что не плачь.

Однако Е Чжу разрыдалась ещё больше:

— У-у-у, Чорон!

Чорон, сам вот-вот готовый расплакаться, снова принялся вытирать её слёзы.

— Ну я же говорю, не плачь! К-когда ты плачешь, то ещё страшнее становишься, хнык.

Он думал, что прошептал последние слова достаточно быстро, чтобы она не услышала, но она каким-то чудом всё расслышала и гневно взглянула на него.

— Хнык, хнык... Что? Жить надоело?

— Н-нет, нет. Э-это я от холода оговорился, — тут же замотал головой Чорон.

Смерив его подозрительным взглядом, Е Чжу снова начала всхлипывать, и пустельга почувствовал облегчение.

«Всё-таки, когда она так смотрит со своим некрасивым лицом, она ещё больше на демона похожа. Просто ужас какая страшная», — подумал он.

Пытаясь унять дрожь в подгибающихся коленках, Чорон осторожно продолжил вытирать слёзы, стекавшие по щекам девушки.

— Ну что, немного успокоились?

Е Чжу, сидевшая на корточках перед каким-то серым зданием, громко шмыгнула носом и кивнула:

— Угу.

Когда она разрыдалась посреди улицы, привлекая к себе внимание окружающих, Чорон поспешно утащил её в безлюдный переулок. Потом он торопливо выбежал обратно на улицу и теперь вернулся, протягивая ей маленький стаканчик.

— Вот, я тут неподалёку купил сладкий отвар. Выпей.

Е Чжу взяла стаканчик обеими руками, и, возможно, из-за того, что она только что выплакалась, его тепло показалось обжигающе горячим до покалывания.

— Осторожно, горячо.

Е Чжу посмотрела на тёмную жидкость, затем, принюхавшись, обрадовалась и, сёрбая, отхлебнула немного.

— Это же какао?

Как и предупреждал Чорон, напиток был настолько горячим, что едва не обжёг язык, но это ощущение продлилось лишь мгновение. Сразу после этого весь рот заполнил сладковатый аромат. Может, он и молока добавил? Когда густой напиток прошёл по горлу, ей показалось, что её беспросветно паршивое настроение мгновенно улучшилось. Сделав ещё несколько шумных глотков, она быстро допила какао и с сожалением причмокнула губами.

— Вкусно. Давно я не пила какао.

Услышав незнакомое слово, Чорон склонив голову набок, произнёс:

— А? А? Ка… како? Какако.

Е Чжу усмехнулась и потрясла пустым бумажным стаканчиком.

— Не кака, а какао. Это ведь называется какао.

— Это называется сахарный отвар. Его готовят из плодов сахарного дерева, которые обычно едят люди. А не какако.

Е Чжу хотела было поправить его, воскликнув: «Это тебе не какое-то там какако!», но решила прекратить бессмысленный спор, поняв, что объяснять ему что-либо бесполезно.

— Ладно, хватит. Какао, сахарный отвар - не суть важно.

Хотя этими словами она и давала понять, что не хочет спорить, в них слышалась нотка пренебрежения, поэтому Чорон фыркнул и, всплеснув руками, тут же плюхнулся рядом с ней.

— Сестрица, осталось меньше десяти минут.

— Да поняла я! Поняла! Кто сказал, что я буду дольше тридцати минут? Не сбивай настрой!

— Я же просто напоминаю, чего ты злишься? Пф-ф, только что ревела в три ручья, а теперь вмиг разозлилась! Психопатка какая-то.

— Что? Ах ты!

Е Чжу замахнулась кулаком на Чорона, но тут же передумала злиться. Ведь в его словах была доля правды. Хорошенько проплакавшись, она почувствовала, что ей теперь всё до лампочки. Но возвращаться в таверну Грея совсем не хотелось.

«И то не так, и это не так. В такие моменты лучше всего просто пойти домой, зарыться в одеяло и лежать».

Небо по-прежнему было ясным, ни облачка, прохладный ветерок тоскливо проносился между Е Чжу и Чороном. Прекрасная погода, как раз под стать осени. В переулке было пустынно - идеальные условия, чтобы просто поглазеть по сторонам. Но отчего-то смотреть на всё это было неприятно и странно. Может, потому, что место незнакомое? Хотя мама говорила ей, что везде, где живут люди, всё одинаково, но здесь всё было кардинально другим, вплоть до архитектурного стиля каждого здания. Даже язык не поворачивался назвать это одинаковым.

Безучастно разглядывая фасады окружающих домов, Е Чжу вдруг заметила, что у входа в каждое здание висят белые цветы, которые она уже видела ранее. Это были те самые люмьеры, который она вчера получила от заики Джеда. Кажется, он не соврал, что они дорогие, так как по одному-два люмьера украшали только входы в самые роскошные и большие на вид здания. А у входов в дома поскромнее и пообшарпаннее вместо цветов висели туго свёрнутые куски белой ткани, напоминающие их круглые бутоны.

«Раз у него была целая охапка таких дорогих цветов, значит, этот Джед - сынок из богатой семьи?»

Она вспомнила, как он, сильно заикаясь, не мог даже поднять на неё глаз.

«Надо же, родился в богатой семье, а по нему и не скажешь. Впрочем, когда Рам его выгнал, он удирал без оглядки, так что, пока я в этой деревне, мы вряд ли снова столкнёмся. Эх, надо было урвать с него побольше цветов», — беззаботно подумала Е Чжу. Тем временем подул прохладный ветер, принеся запах моря и успокаивая её разгоряченную голову. Цветы и их тканевые двойники стали легонько покачиваться. Так или иначе, она пришла к выводу, что для соболезнований в этой деревне используют не лилии или хризантемы, а похожие на ландыши цветы под названием люмьер. Е Чжу почесала кончик носа, и тут её осенила одна мысль. Вспомнила о драгоценном сокровище, о котором совершенно забыла, она хлопнула в ладоши и подскочила на месте.

— Ах! Точно, мои цветы! Этот дорогой цветок! У меня тоже такие были!

— А? Что?

— Эй, Чорон. Ты случайно не видел в комнате цветы в вазе на столе?

— Цветы?!

— Да, цветы. Знаешь такие, люмьеры? Вон они, точно такие же, как те, что стоят там.

Е Чжу указала на растение с круглыми белыми бутонами, стоявшее в вазе у входа в здание неподалеку.