Я кот. Большой. Русский. Кот. Отчего большой понятно без вопросов — взгляните на меня и всё станет ясно, а отчего русский – нужно спросить у моих Родителей. Обитают они у городского вокзала на Каменской. Там, у подземки. У них и спросите, мол: «А правда ли, что ваш сын русский». А они и ответят: «Правда-правда, он русский, красивый. Мы, русские - красивые. Да и наши мамы и папы русские и красивые». И будут они правы, ибо я определённо красив и, определенно, русский.

Звать меня по-всякому: кто называет Василием, кто - Артемием. Встречается даже “Кот” и “Иди сюда!”, но на эти имена я стараюсь не отзываться. Одна девчонка лет пятнадцати; вообще зовёт меня Чеширом, но это имя мне не нравится больше всего – ну не похож я на этого сумасброда. Улыбка у меня не та, да и шерсть другая.

А шерсть у меня просто загляденье. Вся чёрная, лоснящаяся на солнышке. Среди дворовых котов я, по шерсти своей, один на “мульён”. Если не на два! В общем, горжусь я своей шерстью. Но порой бывают от неё проблемы. Вот, например, гляньте! Идёт по тротуару бабка, тростью в землю опирается, охает, ахает, да пакет весом в сто котов на горбу тащит.  Вот что вы прикажете мне с нею сделать? Мимо пробежать? А вдруг суеверная окажется старуха? Огреет ещё палкой своею, или ещё хуже – шуршалку эту со спины своей на меня сбросит и прижмёт в землю. Вот она идёт, а я гадаю. А вдруг молока даст или сардельки? Вдруг добрая старуха окажется?

Ан нет, не добрая ведьма. К тому же слепая – очки носит как две лупы, если не больше. Подхожу к ней, а она меня не замечает. Ишь чего удумала, думаю. Не замечать меня, такого красивого, такого ласкучего, это-ж дело знать надо! Подаю голос, значить, а она как подпрыгнет, забранится, да замахается. Видите ли, испугалась меня, старая перечница. А мне, извольте, с неделю наступленный хвост зализывать. Теперь-то мне видно, не даст она ни молока, ни сардельки. Ну ничего, не страшно, поесть я сегодня успею. А старухе, чтоб неповадно было, я добра на зло пожелаю, чтоб не куксился хвост мой почем зря.

Вот я вышел, значить, на площадь, а в округе ни души. Стало быть, понедельник. Понедельник, видите ли, день странный. А для нас, дворовых, и вовсе опасный. Утром люди ходят редкие и злые, как один, того и пнуть могут, если приставать неправильно. Маська c Ленинской, молодёжь так учит, мол, если спешит всяк человек в понедельник то, значится, пропускать его надо. А если всё равно пнёт, то дом его искать надо. И на утро следующего понедельника всем двором под его окнами собраться надо, да как зао…

О! Вон она, Зинаида Павловна. Почтальонша наша, иногородняя. Едет на своём коне железном, педали крутит и напевает себе что-то под нос. А молочко в сумке то стукается, слышу я, слышу.

- Здравствуй, Чумик! – улыбается Зинаида Павловна.

- Ну здравствуйте, Зинаида, - говорю.

- Ты, хитрец, молока поди хочешь?

- Ну что вы, Зинаида Павловна. Я же, как-никак, не кто попало, вы что? – мурлыкаю я.

- Вижу, что хочешь, - гладит меня Зинаида Павловна. – Погодяй немного, хорошо? Сейчас до сестры съезжу, от наших, Ивановских, письма передам и вернусь к тебе с миской.

- Ну конечно-конечно, - говорю. – Езжайте, и сестре вашей привет передавайте от Чумика.

Едет она, улыбается, напевает себе что-то под нос. А я жду. Зинаиду жду. Молока жду. Ну вот! Дождался я. Гляжу, с Маяковского района, будь он не ладен, идут блохастые. Издали на меня глядят и рыкают, и рыкают. Дать бы им по носу, да шерсть не хочу путать. Пойду я от них, бес с этим молоком. Зинаида не обидится.

Вот оно, моё охотничье место. Остановка номер… ммм… Двадцать один-с. Цифры потёрлись, сразу и не разглядишь. Спросите, на что же я охочусь? На автобусно-трамвайной остановке-то? А это, извольте, исторический вопрос. Это мы, коты, раньше в саваннах там охотились или в лесах, на хорьков и сусликов. А сейчас, я – кот нового времени. Стали мы умнее и хитрее: охотимся нынче на людей. Одиноких, скучающих и щедрых. Они нам то молочка, то корму дадут. Но корму я не люблю. Вонючий, жгучий, тухлячий. Как его сосед мой по улице ест непонятно. Вот что я люблю, так это колбаски. Сырокопчёная – это да! Вкусная, сырая и копчённая, аж в животе заурчало. А вот докторскую я не люблю – от неё блохастыми пахнет.

- Котофей, иди-ка сюда! – говорит тучный в серьёзном костюме.

Ну я не дурак, подхожу. Вижу, мужчина пышащий, бегал видать. Глазёнки скачут, то туда, то сюда, похоже, опаздывает. Зубом цокает; на странный кругляш, привязанный к руке, смотрит. Наверное позвал меня, чтобы нервов унять. А я не дурак и такое сделать могу. Прыгаю, значить, на колени, тарахчу и рассказываю, как у меня на днях молоко три блохастых дурака отняли. А он, будто не слышит вовсе, видимо о работе думает.

Проходит минут десять, едет автобус. Номер двенадцать. Вскакивает туча, бубнит мол: «Наконец-то. Пора бы уже машину покупать, а то уволят к чертям». И пошёл, идёт, идёт, а про бумажки-то свои не помнит даже, которые он на скамейке оставил. Ну а я, опять же, не дурак, как закричу, как будто пса двухметрового испугался (хотя на самом деле псов я не пугаюсь). Мужчина как вскочит, осмотрится по сторонам. А я на папку сяду, коготки почешу об край бумажки и на спинку прилягу.

— Ах! Документы, - по голове себя стучит и говорит. – Котофей, спас! Ещё раз встречу, колбасой награжу!

- Главное не забудь, сырокопченую. Сыроко... - говорю я вслед пропащему. – Ну вот, умчал и даже не дослушал. Вопиющая невоспитанность.

Сижу значит дальше. Жду, когда моя ненаглядная придёт. У неё понедельник начинается поздно.

- Артемий, - подзывает ненаглядная.

Я спрыгиваю с лавки, тянусь не спеша, а что? Раз зовёт, значит и подождёт немножко. Выползаю из автобусной человечьей будки и подхожу. Вот она, ненаглядная то. Вырядилась, платье летнее зеленое, в жёлтый горошек. А в руках у неё сосиска.

- ай-яй-яй - уличаю, - а сосиска то - казённая, чую запах столовой с Центральной. Признавайся, ненаглядная! Стащила ведь? Ну ладно, выдавать не стану, только корми меня чаще.

- Вот, Артемий, кушайте. Ей всё равно два дня осталось, не пропадать же на складе - нахалка тянет мне сосиску и гладить тянется.

- Ах вот оно что! Пропащим меня кормить вздумала, женщина!  -Ну ладно, думаю. Пусть кормит, сегодня можно. - Но, чтобы в следующий раз такого не было, поняла!? – угрожаю ей,

А она меня как будто не слышит. Голову задрала и на электричку, подъезжающую, глядит.

- Ох, прости меня Артемий, пора мне. Сегодня у нас свадьбу праздновать будут, я тебе вечерком оттуда мяска принесу, хочешь?

- Ну не знаю, не знаю, - верчу хвостом. – Если опять за два дня, то ни-ни. А если за три… А если за три, то можно.

Уходит моя ненаглядная. Ну ничего, думаю, ещё вернётся. Все они возвращаются. А вон, из за угла девятиэтажки Мария Васильевна сына своего в школу тянет. Портфель, поди, ему собрала, одела, обула, причесала, а разбудить забыла. Вот он и шаркает туфлями по земле.

- Тёма, не придуривайся! Ты и так уже на целый урок опаздываешь!

Садятся рядом со мною. Тёма на меня смотрит. Вижу по глазам – гладить хочет. А не может. У Марии Васильевны, видите ли, аллергия. Блохастым меня зовёт и ребёнку погладить не даёт. Ишь! Кто тут блохастый?! Это муженёк твой блохастый, поняла? Бродит тут со всякими секретаршами, пока ты в школе своего же сына учишь. Ну, это я не видел, бродит он или нет, это я от бабушки в её подъезде подслушал. А бабушки — женщины пусть и глупые от старости, но мудрые. Тоже от старости. У них опыт есть и чутьё. Не как у кошки, конечно, но все же чутьё.

Вот и они уехали. Опустело всё совсем. Солнце поднялось, пагадина, греть начало. Напекать. А мне с шёрсткой совсем худо. А раньше было лучше – на площади фонтан стоял, у него прохлада была. Но опасно, хоть чуть-чуть расслабишься и найдётся какой-нибудь мальчик-шкода, который тебя в воду по саму душу окунёт. Да так, что эта душа потом через хвост выйдет. Я таких ещё на подходе к фонтану царапаю. Замечу, что делают такое только мальчишки. Девчонки похуже будут. Первые пнут разок, в воду окунут, посмеются и отстанут, а последние, как вцепятся мёртвой хваткой , так до конца дня и не отпускают. Девочки, конечно, меня ещё не пинали, но и от игр своих девичьих меня ни разу досрочно не отпускали. То я у них папа для какой-то куклы, то мама для плюшевого мишки. Но хуже всего, когда я у них кот. Кот обыкновенный, домашний.

Не люблю я домашних, они всегда себе на уме. Говорят, мол, нам у хозяев хорошо, нам тут кормят и поят, а вы и дальше в грязи купайтесь. Но я-то не дурак, знаю я, как оно всё устроено. Кормить-то их кормят, поить-то их поят, а вот жизни у них нет. Сами хвастают, как хорошо живут, а потом сами же у окон сидят, на балконах сидят; сидят и смотрят, как у нас дела делаются. Да с такими упоением смотрят, что и выпасть могут. Знаю я: скучно им быть домашними, но стыдно признаться.

А как сбегают, всему их учить, ей богу. Куда ходить можно, куда нельзя. Что есть надо, а что нельзя. Где просить можно, а где нельзя. Всё как с котятами-слепышами, если ещё не хуже. А хуже, потому что слепышата, в отличии от домашних, умеют слушать и не капризничают. Нос не воротят и не умничают постоянно.

- Здравствуй, Василий! – басовито приветствуют меня.

Как это я не заметил, как ко мне подошли, думаю.

- Ну здравствуй, - отвечаю.

Мужчина в военной форме садится рядом. Лоб у него перемотан, на руке гипс. Садится, словом, болезненно. Наступать на него не буду, больно вояке будет, а он мне ещё ничего плохого не сделал. Форма у него порванная, в дырках и потёртостях, некрасивая.

- Чем это ты тут занимаешься? – говорит.

- Размышляю, - говорю, — вот отчего же все домашние такие неправильные?

- Какие неправильные? – военный достает сигарету и закуривает.

Ну я ему всё и объясняю. Про то, как они смотрят на нас, говорю. Про то, как учить их всему приходится, говорю. Про то, как нос воротят, говорю. А мужик всё вздыхает.

- Эх, жаль конечно, - выбрасывает окурок и гладить меня начинает. Хороший человек, другой рукой гладит, не вонючей.

- А чего жаль то? - машинально мурлыкаю я.

- А я тебе, Василий, дом хотел предложить. Тёплый, с молоком, да заботой. А ты, оказывается, домашним быть не любишь.

- От чего же не люблю? Так… недолюбливаю. Коль хочешь уютить – юти, – говорю.

Вояка сразу заулыбался во все зубы. Вторую сигарету достал, ему всё мало, и говорит.

- Вот, Василий, остановочку видишь? – пальцем на другую сторону тыкает.

- Ну вижу, - киваю я.

- Вечером, на пятом автобусе сюда Саня приедет. Встреть её ласково, она тебя и приютит. А я пойду.

- А отчего же вечером? Сейчас нельзя? Ты же приютить меня можешь?

- Не положено, - говорит. – Квартира, с сегодняшнего дня, её.

- Ну так поедем к ней, ты меня представишь, а то вдруг поймёт неправильно.

- Не положено, - вторит. – У меня служба ещё не кончена, не могу по городу разъезжать. Жди, Василий, приедет Сашенька. Главное про ласку не забудь.

И ушёл. Догонять его не стал. Если говорит правду, то хорошо. А если врёт, то ему же хуже. Чем хуже? Я пока не придумал.

Вот и обед, а обедать всё нечем. Живот урчит, солнце печёт. Хорошо хоть запах сигарет ушёл, а то совсем дышать невозможно.

- Какие у нас тут коты сидят! – слышу я снизу, под лавкой.

Оглядываю пол, вижу, внизу кота, белого и блестящего.

- Ты кем будешь?

- Соседом твоим, - отвечает.

- А, - киваю. – Сколько осталось?

- Три, - выдаёт он и прыгает на мою скамью.

- И как? – интересуюсь у бедолаги.

- Плохо, машина.

Я сжался. По спине пробежали мурашки.

- У-у-у. Больно поди было?

- Да нет, быстро всё было, - говорит. – Дура крашенная, вернее не накрашенная, ехала по шоссе, в зеркальце глядела и по губам водила, будь ей в проголодь!

- Ну ладно уж ты, - успокаиваю. – И на нашей улице будет праздник. Хочешь, вон, сегодня вечером тебе колбасой поделюсь.

- Делишь шкуру неубитого мыша? – ехидно спрашивает белый.

- Ещё как, сегодня у меня, обязан быть рыбный день. Столько всего наобещали – хвастаю.

— Это ты позабудь, они все такие, шуршат своими обещаниями, как кормом в пакете, а когда до дела доходит – пропадают.

- Это да…

Так мы и просидели в тишине, час к ряду. Может два. Потом он извинился и ушёл, сказал, что в дом на нашем районе новая семья приезжает. Хочет попробоваться первым в квартиру зайти. Ну и, если повезёт, в ней же и остаться.

А я… А что я? Сижу, морю себя жарой и голодом. Голодом и жарой. Да, жду ненаглядную с мясом. Тучного с колбасой. И Сашеньку с…

- Злодеи! – Кричу что есть мочи. – Подобрались со спины полоумные!

Бегу на дерево. Взбираюсь. Что-то клацает над ухом. Шипеть наше всё!

Всё те же с площади. Лают – дураки.

- Ну чего вам надо то, а!? – отмахиваюсь от них когтями, - Я с площади ушёл уже, а вам всё мало?

А этот, безухий, прыгать, поди, у кого-то учился. Ещё чуть-чуть и точно цапнет. Ну ничего, я сам как цапну. У меня в крови львы, да тигры! А у них так – шакалы.

- Заткнулись, сволота! – кричит дворник.

В руке у него спасительная метла. Машет. Скулят. Бегут. Догоняет. А я всё дыхание перевожу. Так, глядишь, всё до последний жизни растерять можно. Спрыгиваю, сажусь обратно. Слежу за тележкой дворника, которую он тут забыл. Вдруг кто украдёт.

Вижу, возвращается. Жёлтый жилет, старый, потёртый. Сальное лицо, старое, потёртое. Подхожу, говорю, мол вот, глаз за глаз, услуга за услугу, ты для меня, а я для тебя. Ты согнал, а я состорожил. А он, видимо, оскорблённый в сердцах поведением блохастых, как кинет в меня кепку и забранится. Ну совсем наглость, думаю. Хочу отбежать, а он метлой подгоняет. Ну ничего, прощаю. У дворников работа тяжелая – отгонять собак уметь надо…

Вот и вечер уже. Автобусы идут. Люди идут. Собаки не идут – попрятались все. И правильно делают, не любит их здесь никто. А меня любят все. Вот тучный кусочек любимой колбаски оставил. Вот ненаглядная принесла кусочек не ту утятины, не то говядины. Вкус не поймёшь, ибо воняет водкой от мяса так, что в дрожь берёт. Гляжу, вот и пятый автобус подъезжает. Аккуратно дорогу перебегаю, по сторонам смотрю, чтобы не случилось, как с соседом моим.

А Сашенька плачет, сумку военную к груди прижимает. А я ласкаюсь. А она гладит. Хнычет и гладит. Ну ничего, я мурлыкать долго умею, часами напролёт – со мной не заскучаешь.

- Ничего, - говорю. – Приютишь меня и срастётся у тебя всё… А так, тебе и выплату давать будут, и в газетах о тебе напишут, и медали мужа подарят, пусть и посмертно…