“Да вы издеваетесь. Чуть Кир’Гаэ душу не отдала — ради зеркала?”

– Блядство.

Не отводя взгляда от своего отражения, я выругалась и стала поправлять волосы. Из-за возникшей бури они растрепались и теперь стелились по полу покрытому инеем. Красавицей себя назвать у меня язык не поворачивается, но даже в таком измученном неряшливом виде мне приятно видеть свое отражение. Волосы и кожа цвета чистейшего снега, практически сливались с облаками за спиной. Глаза, как зимнее небо, слабо светились от избыточной силы йери.

Внезапно возникшая буря лишилась источника силы и начала стихать. Воздух постепенно успокаивается и возвращается к комнатной температуре. Иней на черном полу исчезает также быстро, как и появился. Внешность тоже возвращается к более привычным цветам. Наблюдая эти изменения, Мира когда-то очень поэтично назвала их “смена времен года”. Кожу, теплеющую первой, назвала цветом лепестков вишни, что символизировали для неё уход зимы. Глаза, меняющиеся от небесного к алому, сравнила с цветущей ранней весной вероникой, что сменяется красными тюльпанами, а после летними маками. Теплый цвет волос виделся ей спелыми колосьями пшеницы и близящимся сбором урожая.

– Нашла когда вспомнить её слова…

Я ничего не делаю, но то, что мне казалось было моим отражением, начало двигаться вразрез с ожиданием. В этот момент веселый старческий голос заорал на весь кабинет:

– А я говорил Марири, что всё получится! А она не верила! Ха-ха, — он начал боксировать воздух, как если бы на том месте была сама Мариса, — будешь знать засранка, как сомневаться в единственном и неповторимом последнем правителе Опуса!

Директор ликует, а я пытаюсь понять, что происходит. Разделенная надвое душа дрожала от напряжения. Она всё ещё сопротивляясь неестественному состоянию. Мы смотрели друг на друга, но каждый из нас видел себя. Одинаковое мышление только усугубляло ситуацию и постепенно затягивало в трясину. Потоки сознания начали смешиваться, расходиться и пытаться слиться воедино. Новые мысли порождали одновременно конгруэнтность и двойственные понятия. Мы постепенно отказывались от общепринятых терминов, образы размывались и утрачивали привычный вид, заставляя уходить глубже в подсознание. Разобраться в том, что есть “я”. Понять, где заканчивается твоя жизнь и начинается чужая, когда и ты и чужак — одна личность. Узнать, в чем отличие между двумя одинаковыми существами и почему они считаются разными. Найти хоть какое-то объяснение, чтобы остановить нахлынувшую волну непонимания.

Реальность постепенно размывалась. Стала наваждением, что может исчезнуть в любой следующий миг.

– Все-таки надо было вмешаться в “сень света”. Тогда бы точно умерла.

– Замолчи.

Девушка, сидевшая по левую руку от меня, была увлечена представлением, развернувшимся на сцене, а потому поспешила сразу же заткнуть помеху справа. На ней было всё тоже отвратительное платье и в целом облик не изменился, за исключением волос. Общая длинная даже до плечей не дотягивала, если не считать передних прядей, касающихся ключиц.

– Короткие… Тебе всегда хотелось подстричься, но Мариса не разрешала, говоря, что короткие волосы удел бедняков, что не имеют времени и средств ухаживать за ними… Забавно, что именно потусторонний мир исполнил это желание…

Взглянув на свои руки и ноги, стало понятно, что мое тело такое же, как у оригинала. Было легко узнать то, что не более пары минут назад принадлежало мне. Даже стрижка как у оригинала сейчас. Что и отличалось, так это одежда. По какой-то причине на мне был мужской смокинг такого же мерзкого цвета, что и платье соседки. Не знаю, чья это идея, но, видимо, надо мной решили поиздеваться. Мало того что дизайн столь же непригляден, так этот костюм еще и слишком велик. Неужели так сложно было дать одежду подходящего размера? Хотя бы такое же отвратительное платье. Всяко лучше, чем быть как девочка, которая решила примереть костюм отца. Но самым странным в этой ситуации было, пожалуй, что сейчас я совершенно не чувствую себя этим человеком. Это всё ещё привычное и родное мне тело, но теперь казалось, что этот облик вскоре придется вернуть законному владельцу.

– Кхем-кхем, этот молодой джентльмен рад приветствовать свой оригинал. К сожалению, не могу назвать своё имя, ввиду его отсутствия, но всё же рад лично встретиться с Вами,  благородная йери льда и наследница авмиу миу’хи.

Я встал со своего места, поклонился и протянул руку соседке, чтобы поприветствовать её по всем правилам приличия, но она даже одного беглого взгляда мне не подарила.

– Джентльмен? Почему мужской род? Только из-за одежды?

– Причина не столь прозаична, миледи, — упав на своё место, я закинул ногу на ногу и подпер голову рукой. — К слову, подобное высказывание звучит от меня не потому что у меня не все дома.

– Именно такие слова и звучат из уст безумцев у которых “не все дома”.

– Погодь… То есть ты всё это время считала, что твои фамильяры “женщины”?

– Зачем задаешь вопрос, на который у тебя есть ответ?

– Я поэтому и переспрашиваю, что теперь в ответе не уверен. Может это у тебя с головой беда и она мне с памятью “по наследству” передалась.

– Если взглянешь на свою фигуру и лицо — поймешь причину моих сомнений в ТВОЕМ здравомыслии.

– Вот не надо. То что я жизнь твою помню, ещё не делает меня бабой. И то что выгляжу как ЭТО, — скривившись, я с брезгливостью помахал рукой на “свое” тело, — всего лишь последствие. Своего образа у меня нет и кому-то, видимо, было очень лень придумывать мне новое лицо и тело. Воображения хватило, только чтобы переодеть в это текстильное безобразие.

Со всем отвращением, я ещё раз указал на себя, в этот раз обращая внимание собеседницы на безвкусный смокинг не по размеру. Оригинал понимала, что я не всерьез  так негативно высказался о её теле, но у нее все-равно дернулся глаз. Моё слишком некультурное поведение и манера речи, в целом вызывали у неё не самые благосклонные чувства. Все-таки она слишком долго вертелась в кругу одних лишь манерных господ и этикета. Теперь даже своей копии не позволяет нарушать правила. Даже если понимала, что мне нужно время, чтобы подобрать себе характер и манеру поведения, отличающиеся от её собственных. Она отвлеклась от представления на сцене и покосилась на меня, настолько была раздражена, но я проигнорировал это безмолвное требование вести себя прилично и продолжил мысль:

– Фамильяры всегда бесполы, а метода обращения куска льда в человека, насколько нам известно, не существует. Если конечно Мариса, бабули-старейшины Агорнйе и Рэрэ не утаили эту информацию от мира. Это был бы единственный способ узнать пол твоих дорогих творений, но теперь у нас даже не будет возможности самостоятельно разработать формулу для обращения в яглех. К тому же, моя уверенность в этом вопросе с полом взята там же, где и твоё отсутствие сомнений в моих словах. Шутки в сторону, — искоса посмотрев на свой оригинал, я поймал на себе её безразличный взгляд. — Меня ты точно не обманешь и не запутаешь этой своей грубостью.

Якобы агрессивно настроенный оригинал и якобы глупая его копия. В каком-то смысле, актерская игра была не только на сцене.

– В любом случае, – вернувшись к созерцанию действа, я заговорил так же незаинтересованно, — ты должна быть благодарна, ведь я упрощаю последние минуты нашей жизни. Лучше бы нам различаться, если уж просто одинаковое мышление так подосрало и привело сюда.

– Тц. Мало того что используешь эти низкосортные словечки из подарков Рэрэ, так теперь ещё и сквернословишь?

– Ой-ой-ой, дорогуша. От кого я это слышу? Сама не так давно посмела своим манерными губами произнести “блядство”, а до этого не единожды непристойно выражалась мысленно, так что точно не тебе об этом рассказывать… Не совсем кстати, — решив не заморачиваться лишний раз, я неряшливо потянулся, зевнул во весь рот и осмотрелся: — Что-то не припомню, чтобы хоть в одном из людских сказаний “ад” выглядел как оперный театр, да еще и такой огромный… Я плафона не вижу! Вааааа!

Мой крик разлетелся гулким эхо, что казалось не стихло, а попросту затерялось на пути к бесконечно высокому потолку.

– Да сколько можно? Сядь, не ерзай, не кричи и не разговаривай… Как маленький ребенок.

Моя соседка силой усадила меня обратно в кресло, когда я попытался перелезть на задний ряд. Даже поправила галстук и закатала рукава пиджака, чтобы они не мешались.

– Ну, мааааам! Тут все-равно кроме нас никого нет, — я встал и раскинул руки в стороны, показывая пустой зал, но на всякий случай ещё раз осмотрелся, — мне и десяти минут от роду нет. Конечно же, я ребенок.

– Тогда, веди себя соответствующе моему возрасту, — меня снова, против моей воли, вернули на место, — раз уж ты моя копия, то прояви соответствующие манеры.

– Этот невероятно юный джентльмен всего-то удостоился чести получить память йери льда. Ни больше, ни меньше.

Моя сдержанная соседка начала стучать пальцем по подлокотнику, имея обыкновение так делать, когда была раздражена:

– В любом случае, — сделав глубокий вдох, она вернула себе невозмутимость, — изволь соблюдать хотя бы базовые рамки приличия, раз уж у тебя моё лицо.

– А вот и не хочу, — изобразив истинно детскую эмоцию, я надул щеки и скрестил руки, — надоело! Всю жизнь с этим этикетом носишься как умалишенная. Может мы и умерли, но я все-равно теперь отдельное существо и буду вести себя так, как мне хочется. Ты у нас теперь больше не благородная, так что и сама можешь попробовать.

Ответа на мои слова не последовало.

“Хе-хе, разозлилась”

– Ни в коем случае. Меня всего лишь печалит мысль, что я не могу насладиться пением птиц, из-за шума водопада.

– Ладно-ладно. Так и быть помолчу, раз уж ты так любезно намекаешь.

Закрыв рот на воображаемый замок и выкинув такой же ключик на задние ряды, я наконец-то сидел в кресле ровно, не ерзал, не кричал и не разговаривал. Как того и хотела оригинал, всецело обратил внимание на сцену, где актриса в пышном платье кружилась и, как подобает такому выступлению, чрезмерно театрально передавала эмоции. Она, в беспредметном действии, спорила с кем-то, а после дралась с тем же человеком. Закончился эпизод тем, что актриса состроила страдальческую гримасу, приняла нежеланный подарок и отправилась в путешествие. От скуки и “нечего делать” я закинул одну ногу на колени моей соседке:

– Мне скучно. Это представление мы наизусть знаем. Зачем мы тут вообще сидим? Может это то самое, которое люди называют “жизнь проносится перед глазами”? А я тут только за компанию, потому что у меня вся твоя память?

– А как же замок?

– Ох, дорогуша, расскажу — не поверишь. Я случайно прописал в формуле не 3 часа, а три секунды.

Никакого заклинания не было. И, конечно же, с её памятью я не мог составить выражение с ошибками. Я уже молчу, что в этом месте не то что знаками и словами йери пользоваться нельзя, даже внутренней и внешней энергии словно не существует.

Шумно вдохнув и выдохнув, моя элегантная версия предпочла вернуться к вопросу про “ад”. Правда, прежде чем это сделать, она скинула мою ногу на пол, словно крошки с платья стряхнула:

– Не знаю, что это за место и почему мы здесь, но, видимо, так и задумано.

– Было бы странно, если бы ты знала, а я нет… Но мне и самому кажется, что мы здесь не по воле случая оказались. Правда объяснить причину такой уверенности не могу… Впрочем, как и ты… О… А это что за внезапный ангажемент? — я кивнул подбородком в сторону сцены: —Так разве должно быть?

Актрис теперь было двое.

Мой оригинал сложила руки на груди и едва заметно нахмурилась:

– Определенно не должно. Как и то, что зрителей этой пьесы стало на одного больше, — её рубиновые глаза смотрели на меня как на врага. — В сценарии этого занятного зрелища всегда была лишь одна единственная роль.

– Не отрицай реальность. Моё появление стало частью твоей истории, что мы собственно и видим на сцене. Так что перестань зыркать на меня.

– Ты знаешь, что я ничего из этого не желала. Наше общение было недолгим и я бы предпочла, чтобы на этой ноте знакомство завершилось.

– Как бы ты не жаловалась — уже ничего не изменить. Я здесь и никуда исчезать не собираюсь. Но в этом всём есть плюсы и для тебя. Отдельное тело и две актрисы значат, что у тебя нет шизофрении. Поздравляю — даже несмотря на всё произошедшее, бывшая благородная йери всё еще в здравом уме. Хоть одна хорошая новость за последние почти пол года.

– Не разделяю твоего оптимизма, несмотря на одинаковое мышление.

Хоть и отшучиваюсь, но я понимаю, почему это внезапное появление второго персонажа вызывает беспокойство у неё. Происходящее на сцене выглядело неестественно и вызывало необъяснимое гадкое чувство. Актрисы были абсолютно одинаковые: одновременно произносили реплики и двигались, как отражения друг друга. Каждая девушка словно пыталась кому-то доказать, что более компетентна для этой роли главной героини.

– В любом случае, — мисс утонченность вздохнула, и её голос стал ещё холоднее. Хотя, казалось бы, куда уже больше, — тебя существовать не должно, так что можешь любезно исчезнуть.

– Опять копать. Госпожа “Ледяная Королева”, да какая уже к сиваниту разница?! Если это не загробный мир, то мы точно на пути к нему. Зуб даю, сейчас досмотрим этот повтор твоей жизни, небо разверзнется, на нас падёт луч света, спустится сам человеческий боженька, скажет, что мы грешники и отправит нас вечно-вечно гореть в аду… Вдвоем хотя бы скучно не будет.

Она снова начала стучать пальцем по подлокотнику, пока я описывал не столь прекрасный вариант нашего будущего. То ли от того, что я упомянул это противное ей прозвище, то ли потому что на сцене начался фарс. Девушки в пышных платьях больше не соревновались в актерском мастерстве. Вместо этого они начали драться и пытались столкнуть друг друга в партер. Правда, даже это они играли, словно часть постановки. Время шло, а эпизод противостояния даже не думал заканчиваться. Они начали сражаться “атрибутами”, а декорациями двигались за их спинами, показывая столкновения одинаковых атак. Актрисы использовали “символы”, “формулы” и даже оружие, которое по виду не было бутафорным. Казалось, что победитель никогда не определится. Идеальное равенство силы не давало этому случиться. Мы раздраженно вздыхали и ждали, пока проблема разрешится сама, но две одинаковые актрисы так и не хотели идти на компромисс. В итоге попросту начали ругаться, подражая нашему недавнему словесному противостоянию с оригиналом.

В обычном случае, наблюдающие не могли вмешаться в постановку. Даже если бы сделали это — актёры все-равно продолжили бы игру. Будто зрительский зал — совершенно иной мир, что никак не пересекается с происходящим на сцене. Но наше терпение иссякло:

– Так продолжаться не может…

Первой заговорила оригинал, а я закончил фразу за неё:

– … Ролей теперь двое.

Тихие голоса, усиленные акустикой зала, заставили актрис замереть. Безмолвно откликнувшись на слова, они безошибочно нашли глаза зрительниц в темноте зала. С удивлением на лицах смотрели на тех, кто посмел вторгнуться в их мир. Действовали так, словно “четвертой стены” никогда не существовало.

Элегантно взмахнув рукой, утонченная девушка указала на одну из актрис:

– Есть йери.

Вторая зрительница тоже не стала медлить. Неряшливо и равнодушно махнула рукой на другую девушку:

– Есть фамильяр.

Непонимающе переглянувшись, актрисы отступили друг от друга. Будто встретившись впервые, одна из девушек учтиво поклонилась своей бывшей оппонентке:

– Лёд, что против воли получил жизнь.

Вторая, последовав примеру, представилась уже своим амплуа:

– Благородная йери, не владеющая даже своей жизнью.

Имена были чем-то ненужным, ведь именно роль определяла их в этой истории. В глазах зрительниц наконец-то начал прослеживаться слабый интерес. С этого момента сценарий должен был измениться и они предвкушали, что же будет дальше. Не отрывали глаз от актрис, что пытались свыкнуться со своими ролями и неуверенно прощупывали грани возможностей амплуа. Видели как они подбирали выражение лица и интонации, словно репетировали. Всё ещё одно лицо на двоих, но теперь они начали ощущаться, как разные личности.

Казалось, та что получила роль “йери”, должна легко справиться, ведь для неё ничего не изменилось. Достаточно было играть, как раньше, но она с озадаченным выражением лица часто запиналась и путала реплики, словно впервые выступала перед публикой. Несмотря на всё мастерство, апарте давалось ей с трудом. В то же время, та что получила роль "фамильяр", казалось даже не использовала театральную игру. Она поначалу пыталась выбрать схожий образ и действовать как оригинальный персонаж, но быстро поняла, что подобное ей не по нраву. Вместо этого девушка импровизировала и скорее напоминала внезапно ворвавшегося постороннего. Попав под свет прожекторов, эта “чужачка” решила, что теперь тоже часть большого театра и словно нарочно не покидала сцену, чтобы нарушать композицию и гармонию постановки.

Наблюдающим всё ещё было не по душе зрелище, но вмешиваться они не торопились. Понимали, что актрисам нужно время, какими бы талантливыми они ни были. Атмосфера в зале становилась легче с каждой минутой “репетиции”, но главная проблема даже не думала исчезать. Элегантная зрительница, что отдала приказ “йери”, снова нахмурилась:

– Сцена всё ещё одна.

Она кинула косой взгляд на свою соседку, чьё лицо украшала довольная ухмылка.

– Но для начала результат веды отличный, согласись? Все-таки они сразу нас поняли.

Поставив руки на подлокотники, “фамильяр” переплел пальцы и закинул ногу на ногу. С нескрываемым интересом пытался заглянуть в безразлично спокойное лицо другой, не совсем такой же себя.

В отличии от этой безалаберной девицы, обращающейся к себе в мужском роде и вальяжно усевшейся, как ей заблагорассудится, “йери” держалась в кресле ровно. В её осанке не было изъянов, и даже простой брошенный взгляд был полон утонченности и благородства. Но, несмотря на это столь вольное поведение “фамильяра”, она больше не злилась. Лишь слегка улыбнулась, глядя на иронично-довольную ухмылку. У копии было точно такое же лицо, но она никогда не видела на нём этого язвительного выражения. “Йери” довольно прищурилась и вернулась к просмотру представления:

– Действительно. Не могу не согласиться. Дальнейшие установки не нужны. Самосознания более чем достаточно. Я лично в этом убедилась.

Она слегка улыбнулась “фамильяру”, но тот уже смотрел на своё воплощение на сцене. Улыбка исчезла с его лица, пока он наблюдал за “бесталанной” актрисой.

– Это ведь никогда не было моё место… Она всё это время знала и потому просила?

– Она могла сказать.

– Она предпочитает не говорить.

Свыкнувшись со своими амплуа, актрисы начали петь и вести подобие танца. Сопровождая слова элегантными жестами, вторили своим интонациям, воспевая оду вечности. Восхваляли восьмое лето и слезно молили мертвую луну сплести им новый дом. Снова и снова жадно просили показать, где наступит их завтра.

Нельзя было сказать, которая из них появилась раньше. Они отбросили свои образы, ради этой мольбы неизвестному. Но их роли еще не исчезли.

Та, что играла “йери”, взяла слово. Её образ остался воплощением лета:

– Лишь наблюдатель собственной.

Та, что играла “фамильяра”, ответила ей. Её образ сменила холодная зима:

– Принадлежащее мне по праву.

Элегантно взмахнув руками, они отдалились друг от друга. Кружили по сцене в своем эфемерном бессмысленном танце. Рисовали шагами узоры и направляли пальцами свет, что как шелк стелился в их ладонях. Плели из бестелесных лент картину. Обе вели танец. Боролись за главенство, но намеренно уступали друг другу. Действовали как отражения самих себя. Уравновешивали каждый жест. Пели одним монотонным голосом. Завершив танец, актрисы встретились в центре сцены, под сплетенной из света картиной. Мягко посмотрели друг на друга, будто видели самого дорого для них человека. Медленно поклонились, прощаясь навсегда. Замерли в реверансе, извиняясь за случившееся давно будущее.

Нежность актрис резко сменились ненавистью, заставив лица зрительниц исказиться страхом. Голубые и алые глаза, с презрением и жадным интересом, посмотрели в зал. Будто вечность ждали именно этого заветного момента. Наслаждались их беспомощностью, лицезрели такие приятные страх и замешательство. В их наполненных отвращением взглядах так и читалось: “Наконец-то вы это осознали”.

Актрисы медленно выровнялись с гримасными язвительными ухмылками на губах. Смотрели на девушек в зале, что не могли понять ни своего страха, ни то, почему их воплощения стали его причиной. Переглянулись между собой, делясь безмолвными впечатлениями, прежде чем вернуть свои взгляды в зал. Упиваясь каждым мигом происходящего, а потому так же неспешно подняли руки и указали друг на друга:

– Забрать то, что было моим по праву.

Единый голос прокатился волной по пустому залу, став аккомпанементом ужасу наблюдательниц.

– Я вас прерву, мои дорогие.

Рокот заставил воздух содрогнуться. Искаженный голос сопровождал уже знакомый далекий звон монет в паре с шелестом листьев. Две зрительницы слышали эту речь лишь единожды, в месте, что только на словах звалось “кабинет”, а потому не сомневались в личности хозяина слов. Не обернулись, но знали, что увидят за своими спинами не тот несуразный двухмерный образ, а гигантское чудовище с белой маской поверх чернейшей пустоты.

Длинные плетеные лапы быстро вытянулись вперед и сомкнулись, издав хлопок. Не успели они понять, что происходит, как то тут, то там начали раздаваться одинокие аплодисменты. Повсюду, в пустых креслах, один за другим, появлялись безликие белые силуэты и вот уже весь зал разразился овациями. Становясь громче с каждым мгновением, звук начал резать слух и звоном отдаваться в голове, но случилось нечто, что заставило зрительниц изумиться больше, чем появление их знакомого в этом странном месте. Они не отрывали взгляд от центра сцены, где вместе с актрисами стоял появившийся там из ниоткуда третий человек.

Завидев неизвестного, чудовище пришло в бешенство. Скрежет раскалывающего фарфора ударил по ушам девушек сильнее, чем эти оглушающие аплодисменты. Разбитая надвое маска открылась, словно пасть. Немой гневный рёв и металлический гул разнеслись по залу, но слишком быстро затерялись в овациях. Вся пряжа хаотично извивалась, одновременно пытаясь и сбежать от человека на сцене и напасть на него. Костюм и маска, закрывающей верхнюю половину лица у этого неизвестного, были такого же непроглядно черного цвета как чудовища. И один только этот факт заставлял бесформенную тварь ринуться вперед, перебирая своими шестью руками. Не глядя по сторонам, оно давило сидящих в креслах силуэты, а мужчина на сцене, будто и не замечал надвигающуюся опасность. Расслаблено поправил пиджак, улыбнулся и вскинул руки вверх, приветствуя аудиторию:

– Дорогие гости!

Не столь громкий голос перекрыл весь шум оваций и замедлил движения чудовища, словно само естество неизвестного стояло на порядок выше всех присутствующих. Достаточно было одного короткого приветствия, чтобы безликие пришли в ещё больший восторг. Чем тише становилось эхо слов мужчины, тем быстрее пряжа несла огромное тело к сцене, но это не пугало неизвестного. Наслаждаясь своей властью, он улыбнулся ещё шире:

– Я номер “71”, от имени моей покровительницы, Алг’нас Нит, покорно благодарю вас, что присутствовали на нашей “мировой” премьере! Вашему вниманию была представлена беспрецедентная интерпретация пролога “Тавтологии”! Встретимся снова, когда догорит спичка!

Актрисы с мужчиной поклонились, игнорируя тянущиеся к ним наперегонки руки чудовища. Картина, сплетенная из бестелесных ярких лент, дрожала. Безликие торжествовали. В миг, когда казалось бесформенное существо настигло свою добычу — свет рассыпался на части, окутав весь зал ослепляющим сиянием.

Шум стих, оставив только мерзкий неутихающий гул. Передо мной была уже знакомая керосиновая лампа и целая маска директора.

– О! Свет помог найти дорогу, верно? Вы же оклемались, мои бусинки?

Черное Пятно убрало лампу и отошло в сторону. Показалась знакомая картина неба и человек, которого не раз видел в отражении. Не было больше ничего из того, что всего несколько секунд назад казалось реальностью. Алые глаза смотрели на меня с замешательством, но и я не знал, как понимать случившееся.

– Не делайте так больше, — маска директора нахмурилась, — не знаю, чего вы добивались, но я абсолютно точно и полностью, ни при каких условиях, не разрешаю даже пытаться повторять такие фокусы. А ещё я вам запрещаю говорить со странными незнакомцами и брать у них конфеты.

Он опять начал нести бред и даже пригрозил нам пальцем, будто маленьким детям. Его мимика не могла передать всю гамму чувств, но вот голос… Впервые с момента встречи в его шуточных интонациях было отчетливо слышно тревогу.

Не знаю, где мы были и как старик смог туда попасть, но спасибо ему за помощь. Подозреваю, что если бы мы остались там чуть дольше, то после театра отправились бы прогуляться на ту сторону реки Стикс. Но все-таки этот непостижимый здравым смыслом фарс принес свою пользу. Эти одинаковые актрисы дали нам ответ, который мы бы не отыскали самостоятельно.