Палящее солнце бросает свои лучи на неизменное поле боя. Иссушенная светилом в своем зените территория как и всегда переполнена множеством учеников: кто-то оттачивает движения, кто-то практикуется с напарниками, некоторые скрываются от жары за изучением древних свитков, но всегда в самом сердце древней школы проходили спарринги, дабы огонь битвы не угасал ни на секунду.

— Что думает Хао Фасинь? — поворачивается Шень Ксянь, наблюдая, как молодой бог лениво снимает крышечку гайвани, перемешивая чаинки. — Сможет ли Лань Чанши стать хорошим напарником для Моли Бинг? — пиала издала жалобный звук, задрожав на блюдце, и брови Шень Гуанцзиня сошлись на переносице.

— Ваш ученик так не считает. Пусть их совместная сила превосходит все ожидания, даже шицзе не скроет недостатков навыков господина Чанши, — пусть выражение его лица сохраняло нежность цветочных лепестков, но взгляд похолодел, найдя в толпе воина, о котором шла речь. Как и ожидалось: даже в свободное время тот оттачивал движения, но теперь использовал не меч, а техники главы Лань-Хонсе.

— У юной Моли Бинг так же есть один недостаток. Она никогда не поджидает удара со спины.

— Стало быть, Вы желаете проверить, в силах ли Ваш новый ученик нанести подобный удар? — поинтересовался Хао Фасинь, не сводя взгляда с воина. Он отставил пиалу и изящным движением раскрыл веер, когда глава школы позвал двух адептов на поле боя.

— Его наставник никогда не брезговал подобными приемами, — заключил Шень Ксянь.

— В последнее время Вы все чаще вспоминаете Хей лаоши, — подметили Шень Гуанцзинь, однако в ответ получил взгляд, призывающий вновь обратить внимание на поле боя, куда тяжелой поступью прошла Моли Бинг, а за ней не менее уверенным шагом последовал Лань Чанши. Два адепта стали друг против друга, подобные двум скалам, и синхронно обнажили клинки.

— Я не так хороша в бою один на один. Отец готовил меня идти против целой армии, — скромно отметила Моли Бинг, не спеша нападать первой. — Однако я принимаю вызов.

Лань Чанши принял устойчивую позицию, двумя руками сжимая эфес клинка.

— Мой шицзунь готовил меня равным по силе императорской армии, — с уважением в голосе произнес воин, не сводя взгляда с противницы.

Фасинь цыкнул себе под нос, бормоча что-то про самодовольство этого ученика, однако замолк, когда адепт горных вод ознаменовал начало боя своим согласием.

На поле боя повисла продолжительная тишина. Моли Бинг, взращенная в семье генерала, подавившего восстание западных земель умелым руководством, прекрасно понимала важность тактики в бою. Выжидая, она наблюдала за каждым вдохом своего противника, не позволяя себе и мысли, чтобы сломя голову броситься в бой. Пусть Чанши и не был так внимателен к своим оппонентам, воспитание в горной школе приучило его успокаивать бушующую в жилах кровь перед боем, выравнивая циркуляцию энергии. И пусть наблюдающим открывалась не самая впечатляющая картина, являющая собой двух адептов, которые не проронили ни слова и не сдвинулись ни на цунь с объявления о бое, Моли Бинг уже давно предположила все возможные движения своего противника.

Молодая заклинательница пришла в движение первой, резко выступая вперед, а после отскакивая на два шага назад, когда меч Фасинь уже рассек воздух с неимоверной силой, вложенной в удар. Молодой бог восхищенно улыбнулся задумке его соученицы. Сейчас их битва напоминала игру в Фан Тянь, где все зависело от внимательности шицзе. Битвы с Чанши не отличались особым разнообразием, и сам воин полагался на отражение ударов противника, а так же на точность и собственные силы. Как и Моли Бинг, он точно высчитывал момент, когда в разворот клинка следует вложить всю силу, а сама заклинательница предполагала, в каком именно направлении меч разрежет воздух в этот раз. Предсказуемость движений Чанши оправдала свои ожидания, и девушка изящно, словно в танце, увернулась от меча, чтобы в этом движении переместиться за плечо воину, нажимая на две акупунктурные точки на его затылке и подавая мощный поток энергии на кончиках пальцев. В глазах противника потемнело, однако, лишившись ясного взгляда, Чанши нисколько не растерялся, а вместе с мечом в руке развернулся туда, где только что стояла Моли Бинг.

— Так это правда, — удивленно воскликнула заклинательница. — В Лань-Лу и правда тренируют учеников вслепую на воде.

Через некоторое время зрение воина вновь прояснилось, и настала его очередь идти в наступление. Когда же в шаге от спины заклинательницы оказались младшие глазеющие ученики, она выставила меч, отражая тяжелый удар чжаньмадао, и отвела клинок в сторону, опуская оба лезвия, но только чтобы сократить между ними расстояние. Моли Бинг крепко вцепилась пальцами в предплечье его правой руки, вновь нарушая поток энергии его сердечного меридиана в надежде, что хватка на оружии ослабнет.

Взгляд Фасиня потемнел, когда вместо этого Лань Чанши выставил вперед руки, двумя ладонями сжимая меч, тем самым перекрыв для противницы пути к отступлению. Веер в руках молодого бога сначала задрожал под силой, с которой он его сжимал, а после тонкое дерево затрещало в изящной ладони Шень Гуанцзиня, пока наконец не надломилось.

— Молодой воин смотрится неплохо рядом с госпожой Бинг, — довольно заключил Шень Ксянь.

— Что Вы имеете в виду, учитель? — терпеливо уточнил Фасинь, цедя каждое слово сквозь зубы.

— Будь у этого ученика горных вод происхождение, достойное представительницы ее рода, быть может, я бы дал свое благословение, — глаза юного бога округлились в удивлении, и он хотел было что-то возразить, но на поле боя послышались ликующие возгласы. Оказавшись в ловушке и позволив себе подобраться слишком близко к противнику, Моли Бинг не оставила для себя путей к отступлению, предопределив, что бой закончится именно так.

— Прошу прощения за мою бестактность, — нараспев произнесла заклинательница, выпуская из рук свой меч, который растворился до того, как успел со звоном коснуться земли. Тонкие пальцы потянулись к заколке, и распущенные густые локоны упали на плечи, когда в руке оказалось мастерской работы украшение. Изящество танцовщицы вмиг стало твердостью солдата, когда она перекинула заколку в правую руку, до белых костяшек сжимая золотую палочку, что стала в вооружении Моли Бинг заменой кинжалу. Украшение вонзилось в грудь воина, разрывая одежду и плоть, пока на украшенной камнями и резьбой заколке не показались алые пятна.

Толпа наблюдавших адептов взорвалась посвистываниями, когда заклинательница ловко выскользнула из захвата Чанши, попутно возвращая украшение в волосы. Чанши прижал ладонь к кровоточащей ране, направляя свой взгляд за спину Моли Бинг: к ним неспешно приближались глава школы и молодой бог.

— Я признаю свое поражение, — ровным голосом произносит Лань Чанши, возвращая меч Фасинь в ножны, — и готов понести наказание.

— Всего лишь ужин, — заклинательница сложила руки в поклоне, благодаря за достойный бой. — Могу я отведать ужин с адептом горных вод?

Немногословный разговор прервал глава Шень Ксянь, за которым уже поспевал Хао Фасинь с мечом наготове.

— Поистине достойный уровень для дочери своего отца, — обратился учитель к Моли Бинг и ободряюще кивнул ей, переводя мрачный взгляд на Чанши, словно тот в чем-то провинился. — А вот этому воину следовало бы поработать со своей ловкостью. Могу я, — он жестом сложенного веера указал на юного бога, — предложить господина Шень Гуанцзиня тебе в противники? — Хао Фасинь пальцами потянулся к эфесу меча, однако прежде чем его противник увидел блеск лезвия, Лань Чанши, поклонившись, уверенно изрек:

— Шень лаоши, я вынужден отказаться от боя.

Оружие со звоном упало в ножны, когда молодой бог возмущенно хмыкнул.

— Так значит, божество не годится тебе в противники? — Хао Фасинь окинул его взглядом, какой обращает палач на преступника. Голубые глаза похолодели, лишаясь светлого небесного оттенка, каким наблюдает он с искусных фресок. Он развернулся резким движением, замирая возле Шень Ксяня.

— Шицзунь, я отлучусь для медитации.

И покинул затихшее тренировочное поле.

***

— Да что он о себе возомнил! — Иньинь удивленно поднял бровь, распуская золотые локоны. — Этот воин… просто наглец. Является в нашу школу только чтобы нарушить правила. Отказываться от боя в Лань-Хонсе… все равно что пойти против небес, — Хао Фасинь изредка поглядывал в сторону отворенных окон. Лань Чанши переживал наказание, поистине достойное подобного бесстыдства.

— Среди всех адептов — отвергнуть бессмертного, — Иньинь открыл было рот, но даже если бы с его уст могло сорваться хоть слово, Хао Фасинь перебил бы его. — Неужели этот благочестивый воин из тех, кто смеется над богами и не боится кары земель Бяньчен-ван? — слуга только понимающе кивнул.

***

Намертво привязанный к столбу вервиями бессмертных, лишенный формы школы, Чанши не вызывал ни капли сочувствия, ведь кара, равносильная его надменному поступку, напоминала всем ученикам о правилах, заведенных в школе. Хоть поначалу другие адепты обходили его стороной, будто боясь, что та же участь постигнет и их, но первым вплотную подошел Шуё Фудонг, язвительно высказываясь о заслуженном наказании. Он обошел его со всех сторон, то и дело выпуская короткие ядовитые смешки, подобно гремучей змее, что готовится к атаке.

— Прекрати виться вокруг меня, шиди.

— Твоему самодовольству и правда нет границ. Оскорбить небожителя в человеческом теле дважды… Не думаю, что милосердия божества хватит и на третий раз, — Шуё Фудонг рукой накрыл холодную от пота кожу, другой же вцепился в смоляные волосы. — Одно слово бессмертного, и в качестве наказания тебе присудили бы пятьсот ударов. Стоит благодарить небеса, что ему нет дела до защитников демонов из Лань-Лу, — губы Фудонга исказились в отвращении, тогда как руки потянулись к фамильной заколке школы, заключенному в золоте огню, и легко распустили короткие, жесткие пряди, за которые и ухватился адепт, потянув его голову на себя.

— Оскорбил? — Лань Чанши остался шокирован больше словами юного адепта, нежели его грубыми действиями.

— Ий-Тиньти Сеньшин и правда жалеет тебя. Связано ли это…

***

Следом осмелился подойти Шень Хонг. Вернее, он просто замер в десяти шагах, посмеялся беззлобно с толикой сочувствия, но говорить с ним не стал, то и дело оглядываясь за спину, в толпе выглядывая главу Шеня.

Подобно ему, Бай Мяньянь прошел мимо Чанши, делая вид, будто увлечен стихами, когда взгляд то и дело уходил в сторону, где стоял под палящим солнцем невозмутимый воин.

Моли Бинг направилась к нему прямо и уверенно, с сожалением похлопав воина по плечу, отчего тот дернулся, будто вышел из своеобразного транса. Солнце уже близилось к земле, когда воин встрепенулся в поддерживающих его путах, опуская взгляд на заклинательницу.

— Неужели отдыхаешь? Того и гляди понравится: стоять вот так без дела.

— Я и правда потерял много времени, — Чанши нахмурился, и Моли Бинг, смеясь, отступила.

***

Когда последние лучи солнца осветили Поднебесную, замерев напоследок на узорчатых крышах двора Лань-Хонсе, Хао Фасинь снисходительно поглядывал на воина, стоявшего нерушимо с прикрытыми глазами, хоть голова его и не была опущена, как во сне. Стало быть, он использует этот короткий промежуток времени для медитации, даже если поле боя Лань-Хонсе сложно было назвать местом силы, скорее, скоплением хаоса из-за постоянных потоков духовной энергии, что покидали это место лишь в ночное время. Как горной реке не найти покоя на скалистой тропе к подножью, так и в сердце огненной школы не найти гармонии. Он повернул голову к свиткам, иероглифы на которых сливались в единую тень в тусклом свете зажженных свечей, и вернул кисть к собственным бумагам, рассеянно переписывая священные тексты. Чернота иероглифов, что тянулась с небольшого столика по полу, уходила к большей тени, в которой стоял Иньинь, не смея потревожить своего бога присутствием.

— У меня возникают предположения, что раньше ты был наемником, — шорох ткани выдал присутствие слуги, что сделал небольшой шаг, показываясь на свету. — Я бы хотел навестить этого воина, — признался Хао Фасинь, стараясь не отвлекаться от текста. — Всего лишь дать воды.

Рука тянется к свету, и пальцы складываются в вопросительный жест. Бог бросает короткий взгляд, чтобы вновь провести лишнюю черту.

— В следующий раз адепт горных вод не избежит боя. Только и хочу возвестить, — светлые ресницы скрывают довольный взгляд, когда Иньинь направляется набрать кувшин с водой.

Холодный летний ветер колышет изредка зажженные фонари, когда тонкая фигура в белом аккуратно крадется в попытке остаться незамеченной. В покоях главы школы еще горели дрожащие огни, а по всей территории сонно ходили охраняющие школу адепты, которым было не суждено до самого рассвета сомкнуть глаз.

— Медитировать в священных путах… Интересное зрелище, — тихо прошептал голос позади Чанши, и рука его дрогнула, будто попыталась призвать меч. Чанши повернул голову на источник голоса, когда пальцы все еще хватались за воздух, и не обнаружил ничего, кроме ночного света огней. Когда же воин вернулся в изначальное положение, его встретил небесный взгляд божества.

— Шанди, — выдохнул Чанши с неким облегчением, однако через мгновение плечи его напряглись. Фасинь, чьи золотые локоны спадали на плечи, не закрепленные заколкой семьи Лань-Хонсе или иными драгоценными камнями, стоял перед ним только в ночных, тяжелых белых одеяниях, и образ его был лишен пояса, украшенного самоцветами и золотыми нитями. Едва им выдался шанс встать настолько близко, стало очевидно, что молодой бог и воин были практически одного роста, хоть без всех украшений и пышных одежд Хао Фасинь казался значительно меньше. — Шень Гуанцзинь, Шанди, я должен молить о прощении у своего бога, — ровно начал Чанши, и Хао Фасинь окинул его выжидающим взглядом.

В тусклом теплом свете из-за спины воина и под холодными лунными лучами было видно, что подобная пытка потрепала даже крепкого воина. Пусть она и не была направлена на причинение боли, стоя в путах, что не только блокировали его ци, но и нарушали кровоток, кожа воина кое-где была бледной, в других же местах покрасневшей и с очевидными следами, оставленными вервиями. Растрепанные волосы, обычно собранные в тугой пучок с одной-единственной выбивающейся прядью, теперь некому было поправить, и, оставив свое желание, Фасинь не протянул руку, чтобы заправить пряди назад. Кровоточащая рана, оставленная на правой стороне груди, запеклась темной полосой под палящим солнцем, и молодому богу пришлось справляться с сочувствием и бороться с желанием омыть след, оставленный от заколки.

— Да-а? — практически нараспев произнес небожитель. — О чем же попросит этот воин?

— Этот воин, — Лань Чанши прочистил скребущее горло и направил свой взгляд в потемневшее небо, стараясь не оскорбить Хао Фасиня ещё больше, — не может выступить против своего божества.

Нахмуренные брови Фасиня разгладились, и он склонил голову набок, ожидая, что еще скажет попавшийся ученик.

— И потому готов идти против всей школы?

— Только против лаоши. Уверен, когда-нибудь он смирится, — будь его грудь не перетянута столь плотно, то воин бы вобрал в себя больше воздуха, после выдыхая со всей тяжестью наказания.

— С чем же учителю следует смириться? — голос его в момент надломился, лишаясь мягких нот. Лань Чанши выглядел так, словно действительно не понимал смысла его вопроса.

— С моей любовью к Шень Гуанцзиню.

— Шицзунь часто говорил о глупости адептов горных вод. Твои мысли должны быть заполнены наказанием.

Уши молодого бога незаметно для посторонних глаз вспыхнули, однако взгляд его то и дело пытался уловить малейшее движение в стороне, будто ожидая заметить наблюдателя их тайной беседы. Он крепко сжал в руках кувшин, до краев наполненный водой, и прежде чем Чанши успел вымолвить следующие слова, фарфор ударился о зубы воина, вынуждая того испить из сосуда. Вода казалась столь холодной, должно быть, от этого пальцы юного бога дрожали. Воин дернулся в путах лишь раз, и Фасинь отпрянул с тихим вздохом, будто уворачиваясь от атаки. В надежности вервий не могло быть сомнений — они лишали сил даже демонов. Фасинь выдохнул, отпуская безосновательный страх: пусть этот воин и одержим будто демоном, сейчас он выглядит жалким. Таково его справедливое наказание за оскорбление чести божества, даже нет, своего соученика. А вместо вымаливания прощения он выказывает ещё большее неуважение.

— Мне нет дела до твоего нахальства, но шицзунь превратит твои наказания в пытки, если продолжишь вести себя столь высокомерно, — хмыкнув, юный бог прижал графин к своему животу, стараясь вздёрнутым подбородком показать своё равнодушие к привязанному юноше.

— Единственное наказание, которое я приму, это от Вас, Шень Гуанцзинь, — верёвки, впивающиеся в тело, натянулись до алых борозд и затрещали под давлением мышц. Он ранен, он точно был ранен, иначе откуда подтёки крови, пропитавшие золотые вервия. — Вам не тяжело, Шанди? — Фасинь непонимающе повернул голову, и явившаяся перед ним картина повергла бы в шок любого в Поднебесной.

Молодой воин потянул к нему руки, и под натиском нечеловеческой силы вервия бессмертных, лишающие сил заклинателя, надорвались, высвобождая Чанши. Графин, что крепко держал молодой бог, падает, разбиваясь о землю на крупные осколки. Хао Фасинь пятится назад, когда крик испуга едва не срывается с его губ. Он накрывает рот ладонью, лишь бы не проронить ни звука. Чанши так и замер: с остатками ослабших веревок в руках, не сделав и шагу к молодому богу. По очереди в ближайших домах стал загораться дрожащий свет огней, и даже когда некоторые адепты выглянули из окон, Лань Чанши стоял на месте, будто все еще прикованный к столбу.

На тропе к полю боя, завернувшись в меха верхних одежд, тяжелым шагом шел глава Шень Ксянь. Темные волосы с проседью он пытался поправить пальцами, пока взглядом искал источник шума.

Хао Фасинь давно скрылся в тени зданий и незаметно для всех вернулся в дом, а Чанши все так же провожал его, не обращая внимания на суету вокруг.

— Кто это сделал? — Шень Ксянь выхватил из рук воина веревки, и глаза его округлились в удивлении, когда он понял, что искусно сплетенные вервия были не разрезаны. Нити надорвались, не выдержав прикладываемой воином силы.

— Я сам, лаоши, — и не лгал, ни на шаг не отступая от столба. Шень Ксянь нахмурился, перебирая теперь уже бесполезные вервия, и вновь перевел взгляд на адепта.

— Кто приходил к тебе? — глава школы взглядом указал на разбитый графин. Воин решительно замолк, сжатыми губами показывая, что не намеревается вымолвить и слова. — Завтра с рассветом ты повторишь это, — он протянул веревки к Чанши, — перед остальными, — и развернулся, оставляя адепта горных вод на том самом месте.