-Я могу объяснить. - едва слышно, только для них двоих говорит напуганный до ужаса Шень Хонг. Нет, он не мог.

Перед ним - заклинатель, не упустивший ни одного демона, с которым столкнулся, сейчас сжимающий меч, попросту разрубающий любую темную тварь пополам. Меч Фасинь, средоточие светлой энергии этого мира, собранной в части души благочестивого воина. Сам же Шень Хонг уже и не знал, что из себя представляет.

-Ты демон?- голос звучит спокойно и размеренно.

Молодой адепт не знал, откинуть голову, и, встретив землю, сбежать прочь, подальше от проницательных глаз, или же сделать шаг вперед и встретить смерть, как подобает адепту Лань-Хонсе - в неравном бою.

-Проклятие. - он выдавливает из себя короткое слово, и огонь в его руке дрожит в беспокойстве.

Они так и замирают на несколько минут: Лань Чанши не решается сделать шаг навстречу демону, правой рукой сжимая ножны, когда левая и не тянулась к эфесу клинка, Шень Хонг все еще держался, впившись когтями в деревянные стены, повиснув в отворенных окнах меж внешним миром и местом, что следует звать домом.

-Шень Фенсинь, - от этого имени молодой адепт вздрагивает всем телом. Неприятная дрожь пробирает его до костей, словно на затягивающуюся рану вдруг насыпали соли, а давние шрамы потревожили ноющей болью. - тоже?

Шень Хонг старается найти в этих словах ожидаемое презрение, словно самим своим присутствием демон опорочил имя его близкого друга, но голос Чанши предательски вздрагивает, словно ненароком задетая струна инструмента. Яд из его уст, что он ожидал услышать, налился вдруг виноватой жалостью.

-Тоже. - Имя его брата было произнесено спустя долгие, мучительные годы, когда крик отчаяния терялся в невыносимой тишине, словно предсмертный вопль утопающего, что давно пошел ко дну, бессмысленно барахтаясь. И вот, словно необъявленный обет молчания наконец спал, и с отягощенной души спали тиски.

На мгновение, но Шень Хонг почувствовал себя в безопасности, и разделенная между ними память об имени, память о человеке теплым и одновременно с тем горьким чувством разлилась в груди. Он бы пожелал в ту же минуту напороться грудью на меч, лишь бы с его уст никогда не сорвалось и слова. Жалобного слова мольбы о помощи, с каким приходят в храмы верующие.

-Шень Хонг, - начал Чанши и убрал руку с ножен.

-Шень Фенсинь, он, - демон запнулся, чувствуя, как в горло врезаются иглы сожаления каждый раз, когда ему приходится произносить имя брата, но вместо облегчения от долгого молчания имя второго светила Лань-Хонсе приносит только горечь на корне языка. - он ни разу не использовал проклятие. Демонический яд взывает к желанию сеять разрушение. А-синь не навредил ни одной душе в трех мирах. - заклинатель произносил свою речь медленно, словно старался очистить забытое имя брата.

-А ты? - ослабившего напряжение во всем теле, подобное дикому зверю перед прыжком, Шень Хонга будто пронзило лезвием меча, заставляя ухватиться за стену с новой силой, со скрежетом царапая доски. Губы его искривились в угрожающем оскале, направленном точно на воина.

-Что если так? Ты убивал и безвредных духов по воле людей. - ответный удар пришелся наконец на Чанши. Наполненные гневом слова поразили его точно в цель, и воин резко выдохнул воздух, словно из легких выбили вдох.

-Тебе больно? - Лань Чанши, похоже, не услышал обвинений, вместо этого смотря на плечи, дрожащие точно не от холода. Кое-где кожа покрылась сажей, а вот с волос черный оттенок кое-где стерся, проявляя под собой огненно-рыжие пряди.

***

“-Тебе больно? - несмотря на спокойное выражение лица, на котором лишь изредка вздрагивали брови и уголки губ, кожа Фенсиня под рукой Чанши не просто горела, плавилась, все дальше покрываясь черными, словно обугленными пятнами.

-Молодому господину Шеню с каждым днем все хуже. - беспокойно шепчутся слуги между собой, но Фенсинь и не замечает их, с трудом поднимая руку, чтобы накрыть ею ладонь воина. Сил кричать или плакать уже не было, и потому несостоявшийся заклинатель только мягко улыбался, снисходительным взглядом окидывая то, что осталось от закаленного культивацией тела.

-Как жаль. Может, в другой жизни мы смогли бы сразиться плечо к плечу. - он рассмеялся тяжело, словно наставник-старец, проживший сотни лет, хоть сам оставался мальчишкой, не успевшим повидать настоящее поле битвы. Редкие слезы, срывавшиеся с уголков глаз тут же испарялись на потемневшей коже.

-Я бы только хотел…- он набрал в легкие воздуха с непомерным усилием, - чтобы ты стал для диди хорошим старшим братом.

Мученический вдох оказался последним. Он так и замер на полуслове, когда пламя, запертое в некрепком человеческом теле, добралось до медленно бьющегося сердца, оставляя после себя померкнувшие глаза. Нескончаемая лихорадка прекратилось, хоть тепло тела еще долго не покидало Чанши, сжимающего его руку, пока кончики пальцев не охладели.

Шень Фенсинь не успел сказать о причине своей загадочной болезни, что уничтожила молодого заклинателя, и о которой так хорошо был осведомлен Шень Ксянь, тут же приказавший сжечь тело, все личные вещи и любое упоминание о родном сыне, на которого он бросил только пустой взгляд прежде, чем удалиться. Он также не успел рассказать о боли, что сопровождала его с самого рождения и отходила на второй план лишь в короткие моменты, когда они с адептом Лань-Лу редко пересекались в городе, или же когда тот стал навещать его, стараясь повествовать о ночной охоте, принося с собой безвкусную для Фенсиня пищу. Он также не смог предупредить его о Шень Хонге.

Мальчишка не желал мириться с болезнью брата, даже когда снадобья из других провинций попросту перестали доставлять, даже когда слуги старались лишь облегчить страдания и протянуть его жизнь на чуть большее время - по приказу главы школы Шень Ксяня. То и дело навещая его в любую свободную от тренировок минуту, молодой адепт в красках описывал свои успехи на тропе совершенствования, уговаривал, что, едва его гэгэ вновь встанет на ноги, тот обязательно станет сопровождать его на ночной охоте, а Фенсинь только улыбался своей учительской улыбкой - терпеливой, снисходительной и умиротворенной, хотя в глазах его проскальзывала жалость. Не к себе, а к не ведающему бед озорному мальчишке, горящему желанием поскорее скрестить мечи с достойным противником.

Когда же Фенсиню становилось все хуже, а болезнь не просто не желала покидать его, но жаждала разрушить тело и душу адепта, Шень Хонг только в ужасе смотрел на сажевые пятна, которые старший брат укрывал от глаз младшего, отвлекая разговорами, и вновь Шень Хонг загорался огоньком юношеского озорства, хвастаясь, как поймал за хвост дух Мао, или же как весь день гонялся за трехлапой лягушкой, изловив лишь обычных.

Шень Хонг не знал и не мог догадаться о том, что в один день нескончаемых тренировок, когда солнце едва прошло меридиан, все тело его прожжет невыносимая боль, застилающая взгляд и сбивающая с ног. Начинаясь где-то под лопатками, одна за другой на коже оставались печати, сплетаясь в иероглифический круг, слово за словом выбивая из мальчишки дух. Он не ведал, за какие давние прегрешения переживает подобное наказание, с каждой новой чертой, что выжигалась на белой коже, впивался в деревянные полы когтями, не в силах ни закричать, ни позвать на помощь, задыхаясь в собственном немом вопле, что смешивался с безнадежными слезами. Сколько бы раз он не предпочел бы смерть подобной участи, сколько бы раз ему не казалось, что он прошел через три скверны терзания души, сердце неизменно продолжало стучать в бешеном ритме, словно высшие и низшие силы возвращали Шень Хонга к жизни каждый раз, когда тот желал навечно закрыть глаза, давясь слезами. Когда же меж лопаток отчетливо отпечаталось клеймо иероглифа огня, на исходе жизненных сил адепт почувствовал, будто в груди забилось второе сердце, медленно наливающее вены ядом, подобным жидкому пламени.

***

-Шень Хонг, Шень-диди. - окликнул его знакомый голос, а руки мягко трясли за плечи. Мальчишка лежал, завернувшийся в верхние одежды, расцарапанный до крови на плечах. Боль никуда не ушла, лишь притупилась, отдаваясь в каждом движении тяжестью свинца и жаром раскаленного добела металла.

-А-синь. - вцепился он в синие одежды заклинателя, - Что с гэгэ? - Шень Хонг поднял заплаканные глаза на Чанши, однако тот не ответил ни слова, только заключил его в крепкие объятия, прижимая к себе. Волна гнева подступила к горлу, не давая сделать и вдоха, когда Шень Хонг бесполезно наносил удары в попытке вырваться, когда за пределами этой комнаты не осталось того, кто посмеет произнести имя “Шень Фенсинь”.

***

-Мне...больно. - выдавливает Шень Хонг, приземляясь в комнате. - Проклятие заставляет носителя вечно искать боя и смерти. Только в пылу битвы боль ненадолго притупляется. - он проделывает медленные шаги по скрипучему полу, покачиваясь после длительного бега. Адепт ожидает, что Чанши схватится за меч, перерезав демона пополам, как и любую добычу, но тот замирает, и в глазах его читается сожаление и чувство вины. Шень Фенсинь не допускал слабости ни перед кровным братом, ни перед братом по мечу, терпеливо выдерживая свою участь проклятья, вырванного с корнем увядающего цветка, сознательно отказавшегося идти за волей неизвестного демона. Но вместе с тем, Чанши никогда не мог проявить достаточно стойкости в попытке выведать природу его немых мук, пока не стало слишком поздно, и кара за ошибки далеких времен не перешла юному Шень Хонгу, что во всем следовал примеру брата и молчал, а в тщетных попытках унять боль выбирал любого подходящего противника. Чанши свел брови, и взгляд его помрачнел, наливаясь злобой, даже тень которой редко можно было заметить на лице спокойного воина. Он не смог выполнить заветное желание Фенсиня и поддержать младшего после утраты брата как подобает, вместо этого пропав на долгие годы, практически не появляясь в городе. Но, возможно, если Небеса вновь привели его на порог этого дома, где в муках умер его брат по мечу с теплым смехом и взглядом просветленного монаха, он сможет подкрепить клятву словом и делом, не дав огню в глазах Шень Хонга угаснуть прежде, чем на то будет воля Небес.

-Шень-диди, - обратился он к дрожащему демону, и тот несмело поднял взгляд, будто извиняясь за свое существование.

-Я не убивал. - его голос срывается, надламывается, словно иссохший бамбук. - Ни демона, ни человека. Я принес бесконечно много вреда Поднебесной, но не лишал их жизни. - вместо ответа Лань Чанши медленно заключает его в объятия, положив ладонь на еще горячую метку, плавными линиями обжигающую кожу. Много где черты иероглифов были нарушены грубыми полосами от плети, кое-где выступающими над кожей, а кое-где оставались впадающими рубцами, нарушая и без того болезненное клеймо. Свободной рукой он нащупал аккуратно сложенные верхние одежды, укрывая дрожащие плечи младшего адепта. Шень Хонг замолк, сначала пусто уставившись в складки светлых одежд, и вместе они осели на пол, окруженные всепоглощающей тишиной ночи. Воин отвел руку с плеча младшего адепта, но только чтобы нежным касанием пальцев стереть сажу с веснушчатой щеки юноши. Заклинатель мгновенно прервал секундный зрительный контакт, упираясь носом в плечо своего гэгэ, и вместо того, чтобы ответить на нежные объятия, укрывающие его, защищающие от целого мира, он вцепился в его плечи, словно Чанши вновь покинет его, не появляясь у врат Лань-Хонсе, не посылая и весточки, погружая их обоих в трехлетний, нескончаемый траур. В одном жесте впившихся в кожу когтей собрались и боль, и гнев, и сожаление, все те чувства, что оставались невысказанными, пока стойкий воин вновь не объявился перед домом семьи Шень.

Лань Чанши накрыл рукой его голову, щекой прижимаясь к волосам мальчишки, что упирался затылком, руками только еще крепче хватаясь за старшего адепта.

-Теперь я рядом.