Расследование началось с того, что я украл завтрак.

Не весь — половину. Пока Грим уничтожал очередную тарелку рыбы (он что, в прошлой жизни был пеликаном?), я завернул хлеб, сыр и яблоко в тряпку и сунул за пазуху.

— Зачем? — спросила Мари, наблюдая за мной с выражением лёгкого отвращения.

— Для разговора.

— С кем разговаривают хлебом?

— С голодными людьми, Мари. С голодными людьми.

Нижний квартал Кассандры был ровно таким, каким я его запомнил по игре: узкие улочки, покосившиеся дома, бельё на верёвках между стенами, вонь из канав. Контраст с верхним городом — как удар в челюсть. Там — фонтаны и виноградники. Здесь — лужи и крысы.

Я шёл в сопровождении Мари и Лилианы. Бранда оставил в гостинице — его рожа кадрового военного привлекала слишком много внимания. Грима — тоже. Здесь нужна была не сила, а незаметность.

Квест «Тени под мостами». В игре он начинался с разговора в таверне — чек. Потом нужно было найти жену пропавшего — некую Марту — в Нижнем квартале. Она жила у старого моста. Давала зацепку: муж исчезал по ночам, а перед исчезновением видел «голубой свет под мостом».

Голубой свет. Под мостом.

В игре это был вход в подземелье. Побочная локация, средней сложности. Я зачищал её за двадцать минут.

Но здесь нет кнопки «быстрое сохранение». Здесь — настоящие люди, настоящие монстры и настоящий я, четырнадцатилетний, без магии, с мечом, который толком не умею держать.

Марту я нашёл за десять минут. Худая женщина лет тридцати с красными от слёз глазами, в крошечной комнатке над прачечной. Двое детей — мальчик и девочка, оба младше Тима — жались к ней, испуганные.

Хлеб, сыр и яблоко я положил на стол. Марта посмотрела на еду, потом на меня, потом — снова на еду. Нижняя губа задрожала.

— Я не прошу милостыню, — сказала она.

— И я не подаю, — ответил я. — Я покупаю информацию. Ваш муж — Генрих — пропал неделю назад?

Она вздрогнула.

— Откуда вы...

— Не важно. Расскажите.

Марта рассказала. Между всхлипами, обрывками фраз и попытками не расплакаться окончательно — рассказала. Генрих был грузчиком в порту. Работал допоздна. Последний месяц стал странным — приходил ночью, нервничал, молчал. А потом однажды сказал, что «видел свечение под Горбатым мостом» и пошёл проверить.

— И не вернулся, — закончила Марта.

— Свечение какого цвета?

— Голубое. — Она сглотнула. — Муж соседки тоже видел. Две недели назад. Тоже пропал.

Голубой свет. Горбатый мост. Всё совпадает.

— Спасибо, — сказал я. — Мы найдём Генриха.

Марта посмотрела на меня — четырнадцатилетнего пацана в капюшоне — с выражением человека, который хочет верить, но разучился.

— Кто вы? — прошептала она.

— Тот, кому не всё равно, — сказал я. И вышел, потому что если бы остался ещё на секунду — опять расклеился бы.

Горбатый мост оправдывал название — старый, каменный, выгнутый горбом над мутным каналом. Под ним было темно и воняло тиной. Нормальный человек сюда не полезет. Ненормальный — тоже, если у него работает обоняние.

— Мы серьёзно сюда лезем? — спросила Лилиана, заглядывая под мост. Зонт она, несмотря на все протесты, не убрала. — Там мокро. И пахнет. И мокро.

— Ты два раза сказала «мокро».

— Потому что там ОЧЕНЬ мокро.

— Лилиана, ты следишь за аномалиями в ткани мира, ходишь по полям сражений и танцуешь в дождливых лесах. И тебя смущает лужа?

— Лужи — мой единственный страх. У всех есть слабости.

— У меня — аллергия на лёд, — буркнул я.

— А у меня — желание убить вас обоих, — добавила Мари и первой полезла под мост.

Я за ней. Лилиана — последней, держа зонт так, чтобы ни одна капля не попала на платье.

Под мостом было темно. Мари зажгла маленький ледяной кристалл — он повис в воздухе, освещая камень холодным светом. Стены покрыты мхом, вода капает с потолка, на полу — грязь и мусор.

И — в дальнем углу — трещина.

Не естественная. Слишком ровная, слишком аккуратная. Прямоугольная, метр на полтора. В стене, за слоем мха.

— Здесь, — сказал я.

Мари провела рукой по краю. Иней побежал по камню, мох осыпался. Под ним — кладка. Старая, очень старая. Но трещина — свежая. Камень сколот недавно.

— Кто-то вскрыл стену, — сказала Мари. — Неделю назад, может, две.

— Чем?

— Не инструментом. Магией. Видишь следы? — Она указала на края. — Оплавленные. Кто-то прожёг камень. Аккуратно, точечно.

Оплавленные края. Магия. Голубой свет.

В игре за этой стеной начиналось подземелье. Старые катакомбы, построенные ещё до Кассандры — остатки города, который стоял здесь раньше. Три уровня, десяток комнат, финальный босс — некромант среднего уровня.

Но некромант — это игровой сценарий. А здесь за стеной может быть что угодно.

— Идём? — спросила Мари. Голос — деловой. Меч — в руке.

— Идём, — кивнул я.

— Идём, — вздохнула Лилиана. — Но если я испорчу платье — ты мне должен новое, принц.

Катакомбы оказались красивыми.

Нет, я серьёзно. Я ожидал сырость, крыс и паутину. А получил — архитектуру.

Коридоры были выложены из белого камня — не известняка, как стены Кассандры, а чего-то другого. Камень слабо светился. Не ярко — едва заметно, как фосфор. Но этого хватало, чтобы видеть. Потолок — сводчатый, с резьбой. Те же мотивы, что на воротах наверху: виноградные лозы, волны, рыбы. Только старше. Гораздо старше.

— Первая Кассандра, — прошептала Лилиана. Её голос был другим — без шуток, без лёгкости. Тихий, почти благоговейный. — Город до города. Ему... — она коснулась стены, — ...ему больше тысячи лет.

— Ты знала об этом?

— Знала, что существует. Не знала, где вход.

Мы шли осторожно. Мари — впереди, меч наготове. Я — за ней. Лилиана — сзади, и я заметил, что её бабочки вернулись — десяток голубых огоньков разлетелись по коридорам, как разведчики.

Воздух менялся. Становился суше, теплее. И — пахло. Не тиной. Чем-то сладковатым, густым.

— Благовония, — определила Мари. — Дорогие. Южные.

— Здесь кто-то живёт, — сказал я.

— Или работает, — поправила Лилиана. — Благовония используют в ритуалах. Для маскировки запаха крови.

Ну охуенно. Просто прекрасно.

Коридор вывел в зал.

Большой — метров двадцать в диаметре, круглый, с куполом наверху. Купол был расписан — звёзды, созвездия, луны. Краски потускнели от времени, но всё ещё различимы. В центре зала — каменный постамент, квадратный, гладкий. Вокруг — свечи. Десятки свечей, расставленных кругами, горящих ровным голубым пламенем.

Голубые свечи. Вот он, свет, который видели пропавшие.

На полу — чертёж. Огромный, от стены до стены. Линии, символы, руны — нанесены чем-то тёмным. Кровью? Краской? Я не мог определить.

Но самое главное — клетки. Три железные клетки у дальней стены. В двух — люди. Мужчины, грязные, истощённые, но живые. В третьей — пусто.

Генрих. Один из них — Генрих.

— Бля, — прошептал я. — Нашли.

— Нашли, — подтвердила Мари, и её голос стал стальным.

— Какое трогательное усердие, — раздался голос из темноты.

Мы замерли. Все трое. Одновременно.

Голос был... мягким. Бархатным. Как шёлковая перчатка на стальном кулаке. Каждое слово — произнесено идеально, с лёгким акцентом, который я не мог определить. Не человеческий акцент. Старше.

Из тени за постаментом шагнула фигура.

Высокий. На голову выше меня, на полголовы — Мари. Стройный, прямой, как стрела. Серые волосы — короткие, аккуратно уложенные. Лицо — то самое, с балкона. Острое, симметричное, красивое так, что хотелось отвернуться. Фиалковые глаза — яркие, светящиеся в полумраке. Заострённые уши.

Одет безупречно. Тёмный сюртук из переливающейся ткани, белая рубашка под ним, чёрные перчатки. Ни пятнышка, ни складки — как будто он не в подземелье, а на приёме у императора. Трость — в правой руке, камень на навершии мерцал тусклым фиолетовым.

Он стоял перед нами и... улыбался. Спокойно, вежливо, с лёгким наклоном головы. Как хозяин, встречающий незваных гостей.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Признаться, я не ожидал посетителей так скоро. Вы весьма... оперативны. Для людей.

«Для людей» — он произнёс это так, как произносят «для насекомых». Без злости. С мягким, почти ласковым снисхождением.

— Эльф, — выдохнула Мари. Меч — перед собой, лезвие мерцает. — Ты тот, кого Феликс видел с балкона.

— О? — Фиалковые глаза скользнули ко мне. — Мальчик с двойной тенью. Да, я тебя заметил. Золотые глаза на белом лице — трудно пропустить. Как фонарь в темноте. Очаровательно, хоть и несколько избыточно.

Он только что назвал мою внешность «очаровательной» и «избыточной» в одном предложении. Это комплимент или оскорбление?

— Кто ты? — спросил я.

Эльф слегка поклонился. Жест был идеальным — ровно столько уважения, чтобы выглядеть вежливым, и ровно столько мало, чтобы дать понять, что ему плевать.

— Меня зовут Каэлис Вирен, — сказал он. — Если это имя что-то для вас значит, я удивлён и впечатлён. Если нет — я удивлён, но не впечатлён.

Каэлис Вирен. Каэлис...

В игре это имя не встречалось. Ни разу. Ни на одном прохождении, ни в одном справочнике. Новый персонаж. Как Лилиана — элемент, которого в оригинале не было.

Тайм-лайн не просто сдвинулся. Он мутирует.

— Ты похищал людей, — сказал я. Не вопрос — утверждение.

Каэлис поднял бровь. Одну. С такой точностью, что хотелось зааплодировать.

— «Похищал» — такое грубое слово. Я бы сказал... привлекал. Временно и с минимальным дискомфортом.

— У них семьи! — вырвалось у меня.

— Безусловно. У муравьёв тоже есть муравейники. Это не делает их менее полезными для эксперимента.

Муравьи. Он сравнил людей с муравьями. И сказал это тем же тоном, каким говорят «передай, пожалуйста, соль».

Мари зарычала. Тихо, утробно. Температура в зале начала падать.

— Какой эксперимент? — спросил я, стараясь удержать Мари от атаки ещё хотя бы минуту.

Каэлис обвёл рукой зал — элегантный жест, как экскурсовод в музее.

— Ритуальный круг, — сказал он. — Третьей Эпохи, если вам это о чём-то говорит. Скорее всего — нет, уровень человеческого образования в текущем столетии оставляет желать лучшего. — Он вздохнул с таким видом, будто это причиняло ему физическую боль. — Если коротко: мне нужна была жизненная энергия нескольких... добровольцев.

— Они не добровольцы.

— Нет? — Он с искренним удивлением посмотрел на клетки. — Странно. Они пришли сами. Я лишь зажёг свет. Любопытство — человеческая черта, которую я нахожу одновременно восхитительной и трагичной.

— Для чего?! — я повысил голос. — Зачем тебе их энергия?!

Каэлис повернулся ко мне. Впервые его улыбка дрогнула. Не исчезла — изменилась. Стала... тоньше. Острее. Как скальпель, обнажённый из ножен.

— Для призыва, — сказал он. — Разумеется.

Мари атаковала.

Без слов, без предупреждения, без замаха — шагнула вперёд и ударила прозрачным клинком. Горизонтальная дуга, ледяной шлейф, удар, от которого рассыпались десять солдат при Кровавых Вратах.

Каэлис поднял трость.

Одной рукой. Не перехватывая — просто поднял, как дирижёр поднимает палочку. Лезвие ударило в древко трости — и остановилось.

Звук был... неправильный. Не лязг металла о металл. Глухой, тяжёлый гул, от которого завибрировали стены. Голубые свечи мигнули. Пыль посыпалась с потолка.

Мари напряглась. Я видел, как её мышцы вздулись — она давила, вкладывая всю силу. Лёд пополз по трости, пытаясь добраться до руки эльфа.

Каэлис посмотрел на лёд. Потом — на Мари. С выражением лёгкого, вежливого любопытства.

— Шестой ранг? — спросил он. — Нет, пожалуй, между шестым и седьмым. Впечатляет. Для человека.

Он шевельнул запястьем.

Мари отлетела. Не отступила — отлетела, как от взрыва. Пролетела три метра и врезалась спиной в стену. Камень треснул. Мари сползла, хватаясь за рёбра.

Каэлис стоял на том же месте. Поправлял манжету перчатки, как будто стряхивал пылинку.

— МАРИ! — Я бросился к ней.

— Жива, — прохрипела она, поднимаясь. Кровь на губе. Глаза — бешеные. — Жива, но... он даже не... это была одна рука... он одной рукой...

— Тростью, — закончил я. — Он отбил тебя тростью.

— Не просто тростью, — Лилиана стояла бледная, зонт сжат двумя руками. Я впервые видел её без улыбки. — Это артефакт. Старый. Очень старый. Старше этих катакомб.

Каэлис поклонился — ей, конкретно ей.

— Зонтик с хорошим глазом, — сказал он. — Моё уважение вашей организации. Вы всегда умели замечать то, что другие пропускают. Впрочем, замечать — не значит понимать. Типичная ваша проблема.

Он знает Зонтиков. Знает и не боится. Что он вообще за существо?

— Отпусти людей, — сказал я. Голос дрожал. Мне было страшно — по-настоящему, до тошноты страшно. Этот эльф одной рукой отшвырнул Мари. Мари, которая уничтожала десятки. Что он сделает со мной? — Отпусти их, и мы уйдём.

Каэлис посмотрел на меня. Долго. Фиалковые глаза — как два колодца без дна.

— Какое наивное великодушие, — сказал он. — Ты напоминаешь мне одного эльфийского принца. Тоже был молод, тоже верил, что мир можно починить добрым словом и храбрым сердцем. — Пауза. — Он умер четыреста лет назад. Мир не починился.

— Я не спрашивал твоё мнение о моём великодушии. Я сказал — отпусти.

Каэлис улыбнулся. И в этой улыбке — в первый раз — я увидел что-то, кроме снисхождения. Что-то... горькое? Уставшее?

— Не могу, — сказал он. — Ритуал начат. Энергия собрана. Осталось... — он посмотрел на постамент, — ...одно действие.

— Какой призыв?! — Я шагнул вперёд. Меч в руке. Бесполезный меч против существа, которое отшвыривает магов шестого ранга как котят, но у меня ничего другого не было. — Что ты пытаешься призвать?!

Каэлис наклонил голову.

— Ты действительно хочешь знать?

— ДА.

— Стража, — сказал он просто. — Стража Разлома.

Тишина. Свечи мигнули. Где-то в клетке застонал человек.

— Что? — переспросил я.

— Ты слышал. — Каэлис повернулся к постаменту. — Мир трещит, мальчик. Нить порвалась три дня назад — когда ты пришёл. Зонтик права — ты аномалия. И аномалии не ходят одни. Когда рвётся ткань мира, через разрыв лезет то, что живёт по ту сторону. А по ту сторону... — он замолчал, — ...по ту сторону есть вещи, которые даже эльфы предпочитают не называть.

Нить. Разрыв. Моё появление.

Он говорит, что из-за меня — из-за того, что я попал в этот мир — в ткани реальности появилась дыра. И через неё лезет что-то. И он пытается это что-то остановить.

Или...

— Ты призываешь стража, — сказал я медленно. — Чтобы закрыть разрыв?

— Чтобы сдержать то, что через него идёт. — Каэлис не обернулся. — Эльфы ушли от мира шестьсот лет назад не потому, что презирали людей. Хотя и это тоже. — Тень улыбки. — Мы ушли, потому что почувствовали: ткань истончается. Мир стареет. И в старом мире — появляются щели.

— А люди в клетках?!

— Жизненная энергия — топливо для ритуала. Они не умрут. Ослабнут на несколько месяцев, но выживут. Я, — он повернулся, и в его голосе прозвучало что-то похожее на раздражение, — не варвар. Я использовал минимально необходимое количество.

— Ты держишь людей в клетках!

— А вы, люди, держите кур. Перспектива — вопрос масштаба.

Мари встала. Шатнулась, но устояла. Меч — в руке. Лицо — белое от ярости.

— Мне плевать на твои оправдания, — процедила она. — Отпусти их. Сейчас.

Каэлис посмотрел на неё. На меня. На Лилиану.

И — впервые — вздохнул. Устало, тяжело. Как человек — нет, как существо, — которое устало объяснять очевидное тем, кто не способен понять.

— У меня нет времени на игры с вами, — сказал он.

Трость ударила в пол.

Один удар. Сухой, звонкий, как щелчок пальцев великана. Камень под ногами Каэлиса треснул — идеальным кругом, как от камня, брошенного в воду. Трещины побежали по полу, по стенам, по потолку.

И в центре круга — там, где стоял постамент — воздух... порвался.

Другого слова нет. Именно порвался — как ткань, как бумага. Чёрная линия появилась в пространстве, вертикальная, от пола до потолка. Расширилась. По краям — фиолетовое свечение, яркое, пульсирующее, как сердцебиение чего-то огромного.

Портал.

— Прощайте, — сказал Каэлис и шагнул к нему. Спокойно. Неторопливо. Как к двери собственного дома.

— Стой! — крикнул я.

Он не остановился. Шёл медленно — длинные шаги, трость постукивает. Один шаг до портала. Полшага.

— Люди! — заорал я. — Хотя бы отпусти людей!

Каэлис остановился. На самом краю.

Обернулся. Фиалковые глаза — усталые, древние, безмерно равнодушные.

— Клетки, — сказал он. — Открыты. Я снял замок две минуты назад. Они могут уйти, когда захотят. Я же говорил — я не варвар. — Пауза. — Впрочем, я бы рекомендовал вам всем уйти. Быстро.

— Почему?!

Каэлис улыбнулся. В последний раз. И в этой улыбке не было ни тепла, ни холода. Только знание.

— Потому что ритуал — завершён.

Он шагнул в портал и исчез.

Чернота сомкнулась за ним. Фиолетовое свечение погасло. Портал закрылся — беззвучно, как дверь на хорошо смазанных петлях.

Секунда тишины.

Две.

Три.

— Что он имел в виду — «ритуал завершён»? — прошептала Лилиана.

— Ничего хорошего, — ответил я.

И тут пол треснул.

Не в том месте, где стоял Каэлис — в центре чертежа. Руны, нарисованные на камне, вспыхнули. Все разом. Красным — ярким, багровым, как раскалённое железо. Свечи погасли. Зал погрузился в красный полумрак.

— Бежим, — сказала Мари.

— Люди! — Я рванул к клеткам. Дверцы — действительно открыты, Каэлис не врал. Двое мужчин — один из них, наверное, Генрих — лежали на полу, слишком слабые, чтобы встать. Я схватил ближайшего за руку. — Мари, помоги!

Мари подхватила второго. Лилиана — зонт в одной руке, другая свободна — посмотрела на чертёж.

— Принц, — сказала она, и в её голосе я впервые услышал страх. — Принц, нам нужно уходить. Прямо сейчас. Не через минуту. Сейчас.

— Что...

Пол взорвался.

Нет — не взорвался. Раздвинулся. Камень раскрылся, как лепестки цветка, обнажая пропасть внизу. Из пропасти хлынул жар — не тепло, а жар, как из доменной печи, как из жерла вулкана. Я почувствовал, как опалило брови, как затрещали волосы.

И из этого жара поднялось... что-то.

Сначала — когти. Четыре когтя, каждый — длиной с мою руку. Чёрные, блестящие, как обсидиан. Они вцепились в край разлома, вгрызлись в камень, как в масло.

Потом — лапа. Массивная, чешуйчатая, покрытая пластинами цвета раскалённого угля — чёрными с багровыми прожилками, которые пульсировали, как вены, как магма под коркой вулканической породы.

Потом — голова.

Нет. Нет-нет-нет.

Голова была... Блять, как описать то, для чего у человеческого языка не хватает слов? Длинная, как у крокодила, но шире, массивнее. Два рога — изогнутых назад, чёрных, с красными кончиками. Ноздри — из них вырывался дым, настоящий дым, серый, с искрами. Чешуя на морде — мельче, плотнее, и между пластинками тлел огонь, как угли в камине.

А глаза. Глаза.

Два озера расплавленного золота. Без зрачков, без радужки — сплошное жидкое пламя, в котором отражалось... всё. Весь зал. Все мы.

Я.

Дракон смотрел на меня.

— Пиздец, — сказала Мари.

— Ёбаный в рот, — сказал я.

— О боже, — сказала Лилиана и раскрыла зонт.

Дракон открыл пасть. Зубы — каждый с мой кинжал — блеснули в красном свете. Из глотки хлынул жар. Не огонь — пока не огонь. Дыхание. Предупреждение.

И рёв.

Рёв, от которого свечи рассыпались в пыль. От которого треснул потолок. От которого у меня подкосились ноги и из носа пошла кровь. Не звук — физическая сила, вибрация, от которой кости гудели, как камертон.

Зал содрогнулся.

Дракон подтянулся выше. Шея — длинная, гибкая, покрытая той же чёрно-багровой чешуёй. Одно крыло показалось из разлома — перепончатое, огромное, заполнившее ползала. На перепонке — тот же узор: чёрное с красным, как карта вулканического мира.

Он был ещё не весь. Только голова, шея, одна лапа и крыло. Остальное — внизу, в пропасти, в жаре. Он выбирался. Медленно, тяжело, как существо, которое просыпается после очень долгого сна.

Стража Разлома, сказал Каэлис. Стража.

Это — стража?!

ЭТО — СТРАЖА?!

— Принц, — голос Мари. Тихий, ровный, абсолютно спокойный. Спокойствие человека, который понял, что паниковать бесполезно. — Бери людей. Уходи. Сейчас.

— А ты?!

— Я задержу.

— Ты с ума сошла?! Это ДРАКОН! Настоящий, ёбаный, с рогами и огнём!

— Я заметила. — Она подняла меч. Лёд на лезвии горел ярче, чем когда-либо — белый, ослепительный. Волосы взвились, рассыпая вихрь ледяных искр. Глаза стали полностью белыми. — Уходи, Феликс!

Дракон повернул голову. Посмотрел на Мари. Потом — снова на меня. Золотые глаза — в золотые глаза.

И — я мог поклясться — усмехнулся.

Мы в подземелье под городом. С драконом. Настоящим драконом. Которого призвал эльф, которого не должно было существовать, для защиты от разрыва в ткани мира, который появился из-за меня.

У меня нет магии. Нет армии. Нет плана. Нет даже чёртового сохранения.

Есть только четырнадцатилетнее тело, ледяная женщина с мечом, девушка с зонтом и два полумёртвых крестьянина на руках.

Это не игра.

Это ни разу не игра.

Дракон открыл пасть шире. В глотке загорелся свет — сначала оранжевый, потом белый, потом — голубой. Нарастающий, концентрирующийся, как заряжающаяся пушка.

— БЕЖИМ! — заорали мы все. Одновременно. Все трое. В унисон.

И побежали.